– Вот это да! – воскликнул Берт. – Что это было? Посмотрите на людей!

Курт не успел ничего ответить: в помещениях для личного состава раздались резкие звонки тревоги, и он убежал по вызову. Берт, помешкав, озабоченно вышел в коридор, поминутно оглядываясь на иллюминатор. Его немедленно сбил с ног принц, во весь опор бежавший в сторону хранилища боеприпасов.

Перед Бертом на мгновение мелькнула грозная фигура принца с белым от ярости, перекошенным от дикого гнева лицом и огромными кулачищами.

– Blut und Eisen! – вопил принц. – Оch! Blut und Eisen![25]

«Ругается, должно быть», – подумал Берт.

Кто-то налетел на него (судя по манере падения, это был фон Винтерфельд), еще кто-то задержался, чтобы с ожесточением пнуть Берта побольнее. Молодой человек сел на полу, потирая свежую ссадину на щеке, и поправил повязку на голове.

– Черт бы побрал этого принца! – в сердцах выругался Берт. – Не принц, а дикая свинья.

Он немного пришел в себя, встал и направился к трапу, ведущему на маленькую галерею. За спиной послышался шум, возвещающий о возвращении принца со свитой. Берт вовремя, как заяц в нору, шмыгнул в свою каюту и успешно избежал нового столкновения с наводящим ужас горлопаном.

Прикрыв дверь, Берт дождался, когда в коридоре стихнет шум, подошел к иллюминатору и выглянул наружу. Пелена облаков отчасти скрывала улицы и площади, из-за качки картина ходила вверх-вниз. Внизу бегали отдельные фигурки, но в целом район, казалось, обезлюдел. Когда «Фатерланд» вновь опустился ниже, улицы как будто раздались вширь, стали отчетливее, маленькие точки снова превратились в людей. Вскоре дирижабль, качаясь, проплыл вдоль нижней части Бродвея. Точки на земле уже не бегали, а смотрели вверх. И вдруг бросились врассыпную.

Пролетающий мимо аэроплан сбросил какой-то маленький хрупкий предмет. Он упал на тротуар рядом с большой аркой прямо под дирижаблем. В нескольких шагах от места падения со всех ног улепетывала маленькая фигурка. Двое-трое мужчин и какая-то женщина бросились через проезжую часть на другую сторону. Фигурки были крошечные – одна голова да бешено работающие локти и колени. Было очень смешно наблюдать, как они перебирали ногами. Укороченный ракурс лишал людей достоинства. Человечек на мостовой смешно подпрыгнул, когда бомба упала прямо у него за спиной, – по-видимому, сильно испугался.

Во все стороны жахнуло ослепительное пламя, подпрыгнувший человечек в одно мгновение вспыхнул и исчез, растворился без следа. Люди, перебегавшие через дорогу, нелепо, неуклюже подскакивали, падали на землю и оставались лежать без движения, на них дымилась и горела разорванная одежда. Арка начала распадаться на куски, каменная кладка внизу здания обвалилась с грохотом, напоминающим звук ссыпаемого в подвал угля. До ушей Берта долетел слабый крик, на улицу выбежала толпа людей, один из них хромал и нелепо жестикулировал. Потом он остановился и поспешил обратно к зданию. Обвалившаяся кирпичная стена сбила его с ног, и скорчившаяся фигура застыла без движения там, где упала. На улицу из домов повалили клубы пыли и черного дыма, сквозь них пробивалось красное пламя.

Так началась кровавая расправа над Нью-Йорком. Среди больших городов века науки Нью-Йорк первым пострадал от чудовищной мощи и зловещих изъянов войны в воздухе. Он был разрушен, как и несметное количество поселений варваров в прошлом веке, потому что был слишком велик, чтобы его оккупировать, но при этом слишком горделив и непокорен, чтобы поднять руки и тем спасти себя от разрушения. В возникшем положении гибель Нью-Йорка стала неизбежной. Не мог же принц отступить и признать себя побежденным. С другой стороны, город невозможно было покорить, не разрушив его почти до основания. Катастрофа стала логическим следствием приложения науки к военному делу. Большие города были заведомо обречены. Но как бы ни бесила принца проблема выбора, он решил придерживаться умеренного подхода даже в бойне. Требовалось преподнести такой урок, который надолго бы запомнили, однако без лишних жертв и трат боекомплекта. В ту ночь принц распорядился разрушить только Бродвей. Под его руководством колонна прошла над всем Бродвеем, сбрасывая бомбы, с «Фатерландом» в авангарде. Таким образом Берт Смоллуэйс стал участником беспощадного побоища, имевшего мало аналогов в мировой истории, когда военные уничтожали дома и людей на земле без особого восторга, но и ничем не рискуя, за исключением шальной пули.

Берт стоял, вцепившись в раму иллюминатора, дирижабль швыряло из стороны в сторону, ветер гнал перед собой тонкую пелену дождя, в сумерках люди выбегали на улицу из домов, смотрели, как рушатся их жилища и вспыхивают пожары. Воздушные корабли разносили город в пух и прах – так капризный ребенок топчет домики, сооруженные из кубиков и карт. За эскадрой тянулся хвост из развалин, пожарищ и разбросанных повсюду мертвых тел. Тела мужчин, женщин и детей лежали вперемешку, как трупы каких-нибудь мавров, зулусов или китайцев. Центр Нью-Йорка быстро превратился в пылающую алым огнем топку, из которой невозможно было выскочить живым. Машины, поезда, паромы прекратили движение, не горел ни один уличный фонарь, обезумевшие от ужаса беглецы в полной темноте и неразберихе могли ориентироваться только по зареву пожаров. Взгляд Берта выхватывал лишь разрозненные эпизоды творящегося внизу кошмара. Он вдруг сделал невероятное открытие: если подобная катастрофа возможна в странном, гигантском, заокеанском Нью-Йорке, то, значит, возможна и в Лондоне, и в Бан-Хилле! Маленький остров за серебристым морем потерял свою неприкосновенность, и в мире не осталось ни одного места, где бы человек вроде Смоллуэйса мог бы гордо расправить плечи, голосовать в поддержку войны и за жесткую внешнюю политику и при этом не бояться ужасных последствий.

Вслед за пожарами на острове Манхэттен произошел первый воздушный бой. Американцы поняли, что выжидание дорого им обойдется, и ударили всеми силами, надеясь спасти Нью-Йорк от помешанного на крови и железе принца, от огня и смерти.

Американские самолеты атаковали немцев с флангов под прикрытием сумерек, дождя и молний, используя штормовую погоду. Если бы не дозорный дирижабль у Трентона, две эскадрильи, прибывшие с аэродромов в Вашингтоне и Филадельфии, захватили бы противника врасплох.

Известие об атаке поступило, когда измотанные непогодой, уставшие от вакханалии разрушений немцы, наполовину опустошив хранилище боеприпасов, переключились на борьбу со штормом. Они оставили Нью-Йорк у себя в тылу на юго-востоке, превратив город в черное пятно, рассеченное красным шрамом пожарищ. Все дирижабли сильно болтало, порывы ветра с градом прижимали их к земле, из-за чего им приходилось заново с трудом набирать высоту. Наступил зверский холод. Принц хотел отдать приказ лететь на восток и выбросить медные цепи-громоотводы, но тут получил донесение об атаке аэропланов. Он построил все корабли в одну линию носом на юг, приказал пилотам «воздушных змеев» занять места в самолетах и приготовиться к отражению атаки и всем подняться выше дождя и темноты в морозную высь.

Новости о новой напасти не сразу дошли до Берта. В это время он был в столовой, где раздавали ужин. Берт опять надел пальто и рукавицы Баттериджа, закутавшись для верности в одеяло. Он откусывал большие куски от ломтя хлеба, макая его в суп. Широко расставив ноги, Берт привалился спиной к перегородке, чтобы не терять равновесие от качки. Окружавшие его солдаты выглядели уставшими и подавленными; некоторые разговаривали, но большинство набычилось и угрюмо молчало. Кое-кто страдал от морской болезни. Казалось, всем им было присуще типичное сознание отщепенцев, совершивших убийство не далее как вечером, и все они чувствовали враждебность земли и ярость народа под ними, которые были пострашнее морской бури.