Критики американского национального характера склонны замечать, что перед началом реальной атаки немцев на Нью-Йорк горожане относились к войне как к политической демонстрации. Немецкие и японские силы, напоминают они, мало пострадали от ношения значков, махания флажками, стрельбы в воздух и пения песен. Критики, однако, забывают, что век науки породил большую прослойку гражданского населения, которая в условиях войны не могла нанести противнику никакого серьезного ущерба, и потому в ее действиях не было ничего странного. Градус боевой эффективности смещался от толпы к единицам, от навала к специализации.

Времена, когда пехотинец в порыве героизма мог решить исход боя, канули в прошлое. Война востребовала людей, обладающих специальной подготовкой и самыми изощренными навыками. Война перестала быть вотчиной демоса. Народный подъем – важное дело, однако нельзя отрицать, что небольшая часть государственного аппарата Соединенных Штатов, столкнувшись с совершенно непредвиденным вторжением из Европы, не растерялась и пустила в ход науку и находчивость. Правительство было застигнуто врасплох лишь в сфере дипломатии. Мощности США по производству аэростатов и дирижаблей не шли ни в какое сравнение с гигантскими немецкими воздушными парками, и все-таки американцы немедленно засучили рукава, чтобы доказать всему миру: дух создателей мониторов и подводных лодок конфедератов 1864 года вполне себе жив. Воздухоплавательную базу близ Вест-Пойнта возглавил Кэбот Синклер. Он позволил себе покрасоваться на публике, что было популярным занятием в эту демократическую эпоху, всего один раз, заявив журналистам:

– Мы уже решили, что напишут на наших могилах: «Они сделали все, что могли». А теперь брысь отсюда!

Любопытно, но эти люди действительно сделали все, что могли, – придраться не к чему. Им не хватало лишь умения заявить о себе. Одним из поразительных исторических фактов этой военной эпохи, выявивших полный отрыв методов ведения войны от необходимости демократической поддержки, стала секретность, которой Вашингтон окружил создание новых технологий. Руководство не утруждало себя публикацией каких-либо подробностей о военных приготовлениях и даже не снизошло до их обсуждения в конгрессе. Все запросы удушались и подавлялись в зачатке. Президент и госсекретари вели войну в совершенно авторитарной манере. Если они и обращались к публике, то лишь для того, чтобы предвосхитить и не допустить нежелательные волнения по определенному поводу. Быстро был сделан вывод, что главная угроза в условиях войны в воздухе исходит от легковозбудимой образованной публики, которая немедленно потребует направить воздушные суда и аэропланы на защиту местных интересов. Ввиду скудности наличных ресурсов это могло привести к фатальному раздроблению и распылению национальных вооруженных сил. Больше всего правительство опасалось, что его вынудят к скоропалительным, непродуманным действиям по защите Нью-Йорка. С пророческим предвидением руководство страны спрогнозировало, что немцы будут стремиться именно к этому – выгодному для них – варианту развития событий. Поэтому с величайшей осторожностью общественное мнение перенацелили с воздушных сражений на важность наземных артиллерийских заслонов. Реальную подготовку маскировали показухой.

В Вашингтоне имелся большой арсенал морских орудий. Его в срочном порядке, демонстративно и с подробным освещением в прессе распределили по городам Восточного побережья. Орудия установили на холмах и значительных возвышенностях вокруг крупных городов, которым угрожала опасность. Пушки монтировали на шарнирах Доуна, в то время позволявших наводить ствол тяжелого орудия на максимальную высоту. Однако когда германский воздушный флот достиг Нью-Йорка, защитники города еще не успели установить на лафеты и прикрыть от бомбардировок большинство артиллерийских орудий. Когда пробил час, читатели нью-йоркских газет на переполненных улицах погрузились в лакомые подробности с обилием чудесных фотографий под заголовками вроде «Тайна молнии», «Пожилой ученый усовершенствовал электропушку, сжигающую экипажи дирижаблей молнией с земли», «Вашингтон заказал 500 единиц», «Военный министр Лодж в восторге: мы спустим немцев на грешную землю», «Президент рукоплещет удачному каламбуру».

Появление немецкого воздушного флота над Нью-Йорком опередило новость о разгроме американской эскадры. Воздушные суда достигли Нью-Йорка ранним вечером; первыми их заметили наблюдатели в Оушен-Гроуве и Лонг-Бранче. Дирижабли быстро приближались над морем с юга и держали курс на северо-восток. Они прошли над станцией наблюдения в Сэнди-Хуке, быстро набрали высоту, и через несколько минут весь город затрясло от стрельбы из орудий на Статен-Айленде.

Некоторые из них, особенно в Гиффордсе и на холме Бикон-Хилл под Матаваном, имели опытную прислугу. Орудие в Гиффордсе выпустило снаряд с расстояния пять миль на высоту шесть тысяч футов, который разорвался так близко от «Фатерланда», что осколком выбило стекло в носовом окне каюты кронпринца. Неожиданный взрыв заставил Берта втянуть голову в плечи с проворством испуганной черепахи. Весь флот немедленно поднялся до отметки двенадцать тысяч футов и прошел целым и невредимым над бессильными, неспособными достать его батареями. Корабли перестроились в плоский клин, острием нацеленный на город. Флагман шел во главе клина и выше всех остальных. Два хвоста проплыли над Пламфилдом и лагуной Джамейка. Принц немного скорректировал курс в восточном направлении, в сторону пролива Нэрроуз, величественно проследовал над Нью-Йоркской бухтой и остановил корабль над Джерси-Сити, угрожая всей нижней части Нью-Йорка. Воздушные чудовища – громадные, поражающие воображение в вечерних сумерках – еще долго висели там, не обращая внимания на редкие взрывы ракет и снарядов на меньшей высоте.

Наступил перерыв для взаимного прощупывания позиций. Наивное человеческое любопытство целиком взяло верх над правилами ведения войны. Миллионы людей внизу и тысячи людей в воздухе затаив дыхание следили за происходившим. Вечер выдался невероятно спокойным, ветер улегся, и лишь несколько тонких полосок облаков на высоте семи-восьми тысяч футов нарушали прозрачную голубизну неба. Более тихого и мирного вечера невозможно было придумать. Мощная канонада далеких орудий и безобидные вспышки фейерверка на уровне облаков, казалось, имели так же мало общего со смертью, насилием, ужасом и капитуляцией, как салют на военно-морском празднике. Внизу каждая точка обзора пестрела зеваками. Толпы оккупировали крыши высотных зданий, площади, паромные переправы и все крупные перекрестки. Речные пристани были забиты народом. Бэттери-парк почернел от голов обитателей юго-восточных районов. Любое удобное место в Центральном парке и вдоль Риверсайд-драйв было запружено жителями соседних улиц. Повсюду лавочники покидали лавки, мужчины – место работы, женщины и дети – дома, чтобы выйти на улицу и подивиться на чудеса.

– Куда там до этого газетам! – рассудил народ.

А сверху с не меньшим любопытством смотрели экипажи воздушных кораблей. Ни один город мира не имел такого удачного расположения, как Нью-Йорк, не был так красиво изрезан морскими проливами, утесами и реками, не являл в столь броской манере красоту небоскребов, величественное хитросплетение мостов, монорельсовых дорог и прочих достижений инженерного ума. По сравнению с Нью-Йорком Лондон, Париж и Берлин выглядели бесформенными нагромождениями малоэтажных построек. Порт, как в Венеции, проникал в самое сердце города и, как в Венеции, представлял собой самую заметную, захватывающую дух, горделивую панораму. Наблюдавшему с воздуха открывался бесконечный поток поездов и машин, в тысячах точек уже мигали вечерние огни. В тот вечер Нью-Йорк был как никогда прекрасен в своем блеске.

– Вот это да! Какое потрясное место! – воскликнул Берт.

Город был настолько велик и в целом настолько миролюбив и великолепен, что объявление ему войны казалось такой же неуместной выходкой, как, скажем, осада Национальной галереи или нападение в кольчуге с алебардами наперевес на публику, мирно ужинающую в ресторане отеля. Город был настолько огромен, сложен и филигранно выверен, что ввергнуть его в войну было все равно что хряснуть ломом по часовому механизму. Рыбья стая большущих дирижаблей, легко занявшая в лучах заходящего солнца все небо, вовсе не наводила на мысль о мерзкой разрушительности войны. Курт, Смоллуэйс и многие другие на борту воздушного флота явственно чувствовали это несоответствие. Однако ум принца Карла Альберта окутывал туман романтики, он мнил себя завоевателем, а Нью-Йорк – вражеским городом. Чем крупнее добыча, тем больше почестей. Принц, несомненно, пережил в тот вечер момент величайшего упоения и ощутил свою власть с невиданной прежде остротой.