Берт резко остановился шагах в пятнадцати, вскинув винтовку. А где же принц? Тут он заметил торчащее из-за дерева плечо. Берт осторожно отступил влево на пять шагов. Принц сидел, прислонившись к стволу дерева, с пистолетом в одной руке и саблей в другой, и непрерывно зевал. Берт понял, что ему не хватит духа выстрелить в зевающего человека. Он приблизился к противнику, направив на него винтовку, испытывая нелепое желание крикнуть: «Руки вверх!» Принц заметил Берта, его рот захлопнулся, словно люк, и он неуклюже вскочил. Берт молча остановился. Несколько секунд они таращились друг на друга.

Будь принц поумнее, он скорее всего спрятался бы за деревом. Вместо этого он заорал и взмахнул пистолетом и саблей. В ответ на это Берт машинально нажал на спуск.

Он прежде не видел, какой эффект производят разрывные пули, начиненные кислородом. В центре туловища принца полыхнуло ослепительное пламя, грохнуло так, словно стреляли из пушки. Лицо Берта забрызгало чем-то теплым и влажным. В водовороте слепящего дыма и пара он увидел руки, ноги и падающее на землю растерзанное тело.

Берт настолько остолбенел, что стоял разинув рот. Птицелицый офицер мог бы легко его свалить, не встретив никакого сопротивления. Вместо этого он бросился наутек через кусты, петляя как заяц. Берт бросился было в погоню, однако быстро понял, что никого больше не хочет убивать. Он вернулся к обезображенным, разбросанным останкам, которые минуту назад были кронпринцем Карлом Альбертом, и осмотрел обожженную, забрызганную кровью траву. Некоторые части тела трудно было идентифицировать. Он осторожно приблизился и поднял горячий револьвер. Гнезда барабана были деформированы и треснули.

Тут кое-кто напомнил о себе веселым мурлыканьем. Берт пришел в ужас от того, что такое юное существо стало свидетелем столь жуткой сцены.

– Эй, киса, тебе здесь нечего делать.

Он в три шага преодолел выжженный пятачок, ласково подхватил мурлыкавшего котенка, посадил его себе на плечо и направился к киоску. Затем некоторое время возился внутри, пока не нашел остатки припасов, спрятанные под крышей.

– Скверно, – заметил он, наливая в миску молока, – когда трое человек попадают в западню и не могут договориться. Сам виноват: его выпендреж меня достал!

– Ну и дела! – воскликнул Берт, сидя на прилавке и поглощая завтрак. – Что за странная штука – жизнь! Подумать только: ведь я видел его портрет и слышал его имя еще с пеленок. Кронпринц Карл Альберт! Скажи мне кто-нибудь, что я его своими руками разнесу в клочки, никогда бы не поверил, киса. Эта знахарка в Маргите – вот что она должна бы предсказать, а не то, что у меня слабая грудь. Второй далеко не уйдет. Интересно, что мне с ним делать?

Берт настороженно осмотрел деревья, поглаживая винтовку на коленях.

– Не нравится мне это смертоубийство, киса. Курт был прав, говоря, что люди не умеют убивать без боевого крещения. Подойди ко мне принц и скажи: «Давай пять!», я бы пожал ему руку. А теперь еще второй вокруг шастает. И так ранен в голову, вдобавок хромает. А ожоги! Господи! Я его впервые увидел меньше трех недель назад – подтянутый был, ухоженный, полная охапка щеток для волос и всякой всячины, ругался на меня. Настоящий джентльмен! А сейчас опустился почти до уровня дикаря. Что мне с ним делать? Что, черт побери, с ним делать? Нельзя отдавать ему самолет, слишком жирно будет, а если его не убить, будет торчать на острове, пока не протянет ноги от голода. К тому же у него есть сабля…

Выкурив сигарету, Берт вернулся к философствованию:

– Война – глупая игра, киса. Очень глупая. Мы, простой народ, – дурачье. Думали, что большие господа знают, что делают, а они ни шиша не знают. Посмотри на этого красавца! За ним стояла вся Германия, а он во что ее превратил? Начал все ломать, громить, разрушать – и допрыгался. Остались лужа крови, сапоги да ошметки! Клякса одна. Принц Карл Альберт! А люди и корабли, которыми он командовал, весь флот с его «воздушными змеями»? Все растрепало и развеяло, словно бумажки, по дороге от Германии до этой дыры. Но теперь война, пожарища и бойня, которые он затеял, продолжаются без конца и края по всему миру. Пожалуй, надо убить второго немца. Другого выхода, как видно, нет. Хотя мне такая работа совсем не по нутру, киса.

Некоторое время Берт бродил по острову в поисках раненого офицера и наконец спугнул его в кустах около лестницы Биддла. Однако, увидев хромающую перебинтованную фигуру, Берт опять поддался врожденному мягкосердечию кокни и не смог заставить себя выстрелить или броситься в погоню.

– Не могу, – посетовал он. – Кишка тонка. Черт с ним.

И пошел обратно к аэроплану.

Он больше не видел птицелицего офицера или признаков его присутствия. Под вечер Берт начал опасаться засады и на час-другой усилил поиски, но ничего не добился. Он переночевал в удобной позиции на самом краю мыса, выходящего к Канадскому водопаду, ночью в ужасе проснулся и пальнул из винтовки. Тревога оказалась ложной. После этого он не сомкнул глаз до самого утра. На другой день Берта охватило такое беспокойство, что он возобновил поиски раненого, словно искал заблудившегося брата.

– Если бы я немного знал немецкий, я бы его позвал, – бормотал Берт. – Плохо не знать языки: невозможно объясниться.

Днем он обнаружил признаки попытки перебраться на другую сторону реки по разрушенному мосту. Над проломом был перекинут канат с тяжелым болтом, запутавшийся вокруг поломанных поручней на другой стороне. Свободный конец каната терялся в бурунах несущегося к обрыву потока.

К этому времени офицер с птичьей головой уже крутился в случайной компании безжизненной субстанции, частью которой были лейтенант Курт, японский авиатор и труп коровы, в гигантском водовороте на расстоянии двух с четвертью миль от моста. Никогда еще это место встреч, эта непрерывная бессмысленная, неизвестно куда спешащая круговерть мусора и обломков не видела такого количества странных, меланхоличных изгоев из мира живых. Там они кружились, как в хороводе, и каждый день к ним добавлялись все новые кадавры несчастных животных, разбитые лодки и аэропланы, бесчисленные трупы жителей из прибрежных городов и с озер выше по течению реки. Многие приплывали аж из Кливленда. Все они накапливались здесь и без конца крутились в водовороте, привлекая огромные стаи птиц.

Берт провел на Козьем острове еще два дня, пока не прикончил все припасы за исключением сигарет и минералки, прежде чем набрался храбрости опробовать азиатский самолет.

Но и в этом случае он не столько поднял его в воздух по своей воле, сколько пошел на поводу у обстоятельств. На то, чтобы заменить сломанные распорки взятыми с другого самолета и вернуть на место болты и гайки, ушло не больше часа. Двигатель был в рабочем состоянии и мало чем отличался от мотора современного мотоцикла. Все остальное время ушло на долгие раздумья и колебания. Воображение главным образом рисовало картину, как он шлепается в реку и, цепляясь за обломки, быстро несется к водопаду, а иногда – беспомощно висит в воздухе и летит на бешеной скорости, не в состоянии приземлиться. Разум Берта был слишком занят трудностями полета, чтобы волноваться, какой прием разъяренное войной население окажет уроженцу лондонских предместий, прибывшему с непонятной целью и без документов на азиатском самолете.

Судьба птицелицего офицера все еще вызывала у Берта остаточные угрызения совести. Его преследовала мысль о том, что искалеченный немец мог лежать в какой-нибудь ложбине или яме. Берт отделался от навязчивого представления, только тщательно обыскав весь остров.

– Да если бы я его и нашел, – рассудил он, – что бы я с ним делал? Не могу же я вышибить мозги у лежачего? А чем ему еще помочь, я не знаю.

После этого в нем проснулось обостренное чувство социальной ответственности по отношению к котенку.

– Если я улечу, бедняга сдохнет от голода. Ему придется самому ловить мышей. Кстати, они здесь вообще есть? Или птиц. Нет, он слишком мал. Совсем как я – чересчур избалован цивилизацией.