Курить не разрешалось, однако несколько офицеров вышли на небольшую открытую галерею пожевать табак. Когда тебя окружает столько горючих материалов, открытый огонь очень опасен.

Берта вдруг одолели зевота и нервная дрожь. Он чувствовал себя козявкой по сравнению с этими воздушными монстрами. Жизнь оказалась слишком велика, он потерял все ориентиры.

Что-то пробормотав Курту насчет головных болей, Берт поднялся из зыбкой маленькой галереи по лесенке наверх и лег в кровать, словно она могла укрыть его от всех невзгод.

Некоторое время Берт спал, потом его начали мучить кошмары. Он убегал от бесплотного ужаса по бесконечным коридорам внутри дирижабля, под ногами разверзались то бездонные колодцы, то огромные прорехи в небрежно натянутом тенте.

– Чтоб тебя! – воскликнул Берт, в седьмой раз за вечер провалившись в бездну.

Он сел в темноте и потер ушибленные колени. Дирижаблю не хватало грации воздушного шара. Берт чувствовал движение вверх, вверх, вверх, потом вниз, вниз, вниз, постоянную вибрацию и толчки, вызванные работой двигателей.

В уме толпились воспоминания. В их гуще, как терпящий бедствие пловец в неспокойном море, барахтался недоуменный вопрос: что делать завтра? Ибо завтра, как сообщил Курт, секретарь принца граф фон Винтерфельд придет, чтобы обсудить проект самолета, после чего состоится встреча с принцем. Значит, придется и дальше выдавать себя за Баттериджа, продавая изобретение. А если его разоблачат? Берт представил себе взбешенного Баттериджа. Может быть, во всем признаться? Сделать вид, что они сами обознались? Он начал строить планы, как половчее продать секрет, не называясь Баттериджем.

Сколько и чего запросить? Почему-то в уме всплыла сумма в двадцать тысяч фунтов.

Берта охватило уныние, нередко подстерегающее человека в предрассветные часы. Задача была слишком грандиозна, не по его скудным силам.

Планы смыло волной воспоминаний.

– Где я был вчера в это же время?

Вчера вечером он парил над облаками на воздушном шаре Баттериджа. Вспомнился момент, когда шар опустился ниже облаков и Берт увидел сумрачное море внизу. Память запечатлела неприятный инцидент с кошмарной реалистичностью. А позапрошлым вечером Берт и Грабб искали дешевое пристанище в Литтлстоуне в родном Кенте. Как давно это было! Берт впервые вспомнил о напарнике-дервише, оставшемся с двумя красными велосипедами на пляже Димчерча. «Без меня у него ничего не получится. Хотя Граббу еще повезло: наши сбережения остались у него в кармане», – подумал Берт. Вечером накануне, в понедельник, они обсуждали карьеру менестрелей, составляли программу выступления, разучивали танцевальные па. А еще раньше была Троица…

– Боже! – воскликнул Берт. – Вот чем обернулась поломка мотоцикла!

Он вспомнил беспомощные шлепки выпотрошенной подушкой и ощущение бессилия при виде вновь оживающего пламени. На фоне тревожных картин пожара возникла яркая, невероятно милая фигура недовольной расставанием Эдны, крикнувшей из автомобиля: «До завтра, Берт!»

Стаей налетели другие воспоминания об Эдне. Картины недавнего прошлого шаг за шагом подвели разум Берта к выводу: «Она и моргнуть не успеет, как я на ней женюсь». Тут же молнией сверкнула мысль: «Если продать секрет Баттериджа, я в самом деле смогу на ней жениться!» Что, если немцы действительно заплатят двадцать тысяч? Ведь такие случаи бывали! На эти деньги можно купить домик с садом, новые наряды, о каких раньше и не мечталось, автомобиль, отправиться в путешествие, наслаждаться всеми благами цивилизованной жизни под солнцем, и все это в компании Эдны. Разумеется, риск тоже следовало учитывать. Старый хрыч Баттеридж наверняка от него не отцепится!

Берт взвесил все за и против и снова впал в уныние. Он находился лишь на первом этапе своей рискованной одиссеи. Сначала надо продать товар и получить деньги. Но ведь он летит не домой, а все дальше от дома – в Америку, на войну! «Какая там война, – решил он про себя. – Сразу наша возьмет». Но что, если в брюхо «Фатерланда» угодит шальной снаряд?

– Пожалуй, есть смысл оставить завещание.

Некоторое время он лежал на спине и составлял в уме завещание, в основном в пользу Эдны. Берт окончательно остановился на сумме в двадцать тысяч фунтов. Кое-что по мелочам выделил в отдельные параграфы завещания, которое быстро становилось все путанее и причудливее.

Очнуться Берта заставило восьмое кошмарное падение в бездну.

– Эти полеты начинают сказываться на моих нервах, – пробурчал он.

Он почувствовал, как дирижабль идет вниз, вниз, вниз, потом – вверх, вверх, вверх. «Тыр-тыр-тыр», – бормотал двигатель.

Берт завернулся в пальто Баттериджа и все одеяла, какие нашел: воздух был очень свеж. Выглянув в иллюминатор, он увидел, как над облаками занимается серая заря, включил свет, запер дверь на засов, сел за стол и достал свой нагрудник.

Разгладив помятые листы бумаги ладонью, он принялся их рассматривать. Затем сравнил их с другими бумагами, лежавшими в портфеле. Двадцать тысяч фунтов. Если сразу зайти с козырей!

Некоторое время спустя Берт открыл шкафчик, в котором Курт держал письменные принадлежности. Берт Смоллуэйс был отнюдь не глуп и даже получил относительно неплохое образование. В школе он получил начальные навыки черчения, расчетов и чтения технических показателей. Не его вина, что родине надоело его учить и она вытолкнула недоучку барахтаться в мире рекламы и личной расторопности. Берт был таким, каким его сделало государство, и читатель не должен воображать, что устройство самолета Баттериджа было совершенно недоступно пониманию выходца из низов. И все же Берту пришлось немало поломать голову. Ему помогли навыки обращения с мотоциклом и опыт работы в магазине велосипедов, а также уроки черчения в седьмом классе. К тому же составитель чертежей самолета, кем бы он ни был, постарался представить конструкцию как можно нагляднее. Берт скопировал эскизы, сделал пометки, изготовил сносную, толковую копию главных чертежей и наброски остальных деталей, после чего глубоко задумался. Наконец он со вздохом поднялся, сложил оригиналы, которые хранил на груди, во внутренний карман пиджака, а в нагрудник тщательно спрятал копии, сделанные с оригиналов. Берт не совсем отдавал себе отчет зачем, просто ему претила мысль об окончательном расставании с секретом.

Он долго сидел и размышлял, утвердительно качая головой. Потом выключил свет и, обдумывая новые планы, сам не заметил, как уснул.

Его высочество граф фон Винтерфельд тоже плохо спал в эту ночь. Правда, граф был из тех людей, кто вообще мало спит и, чтобы скоротать время, разыгрывает в уме шахматные партии. В ту ночь ему предстояло решить особенно сложную задачу.

Граф явился к Берту, когда тот еще лежал в постели и, купаясь в лучах солнца, отраженных гладью Северного моря, поглощал принесенные солдатом булочки, запивая их кофе. Гость держал под мышкой портфель. В чистом утреннем свете граф со своими пепельно-седыми бакенбардами и очками в серебряной оправе выглядел эдаким добреньким старичком. Он говорил по-английски бегло, но с сильным немецким акцентом. Звук «в» превращался в «ф», а неудобное немецкому уху «ж» – в «ш». Имя Баттеридж он произносил как Путераш. Граф пробормотал невнятно-вежливое приветствие, извлек из-за двери складные стульчик и столик, сел на стул, поставив столик между собой и Бертом, сухо кашлянул и открыл портфель, затем положил локти на столик, прихватил нижнюю губу двумя пальцами и уставился на Берта прямым взглядом. Линзы очков делали его глаза неестественно огромными.

– Фы прилетели к нам, герр Путераш, не по сфоей фоле, – наконец сказал он.

– С чего вы взяли? – спросил Берт, едва оправившись от удивления.

– Я сушу по картам у фас ф портфеле. Они фсе на английском. И по фашему профианту. Фсе для пикника. У фас также запутались стропы. Фы их тянули, но ничего не фышло. Фы не умеете упрафлять шаром, фас принесла к нам чушая сила. Я праф?