Сегодня уже невозможно определить, как много интеллектуальной и физической энергии было впустую израсходовано на подготовку к войне и гонку вооружений. Ясно лишь, что доля эта огромна. Великобритания истратила на армию и флот столько денег и ресурсов, что, если бы их направили в область физической культуры и образования, англичане стали бы аристократией мира. Правители Британии могли бы оплачивать обучение и физическую закалку молодежи до восемнадцатилетнего возраста и превратить каждого Берта Смоллуэйса в широкоплечего, умного молодого человека, если бы направили ресурсы, потраченные на войну, на воспитание мужчин. Вместо этого Берта обмахивали флагами, пока ему не исполнилось четырнадцать лет, призывая его кричать «ура», а потом выпихнули из школы, вынудив зарабатывать деньги частным предпринимательством, которое мы подробно описали выше. Франция проявляла такое же скудоумие, Германия, возможно, и того хуже. Россия, придавленная ненужными тратами и милитаризмом, катилась навстречу разорению и развалу. Все страны Европы производили большие пушки и бесчисленные толпы маленьких Смоллуэйсов. Народы Азии из соображений самозащиты были вынуждены тратить на подобные цели новые ресурсы, недавно предоставленные наукой. Накануне войны в мире существовало шесть великих держав и была группа держав поменьше, каждая из которых вооружилась до зубов и напрягала все силы, чтобы обскакать остальных по части вооружений и их мощности. Великой державой номер один были помешанные на коммерции Соединенные Штаты Америки, поставленные перед необходимостью накопления военных арсеналов попытками экспансии Германии в Южной Америке и собственной опрометчивой аннексией земель под самым носом у Японии. США содержали два гигантских флота, один на западе и один на востоке, и переживали внутренний конфликт между федерацией и штатами по вопросу о всеобщем призыве в нерегулярные силы обороны. За Америкой следовал восточноазиатский альянс, сплоченная коалиция Китая и Японии, год за годом делавшая гигантские шаги к мировому господству. Германский союз все еще, хотя и с трудом, поддерживал мечту о великодержавной экспансии и насильственном насаждении немецкого языка повсюду в Европе после ее насильственного объединения. Таковы были три наиболее беспокойные и агрессивные державы мира. По сравнению с ними Британская империя, некогда разбросанная по всему земному шару, а теперь скованная бунтами среди ирландцев и прочих подчиненных рас, вела себя относительно мирно. Она поставляла в подчиненные страны сигареты, сапоги, шляпы-котелки, крикет, скачки, дешевые револьверы, керосин, заводскую потогонную систему, грошовые газетенки на английском и местных языках, недорогие университетские дипломы, велосипеды и электрические трамваи. Англия породила обширную литературу, пропитанную презрением к подчиненным расам, и сделала ее доступной для этих рас. При этом англичане благополучно верили, что это ничем им не грозит, потому что кто-то однажды написал о «незыблемой древности Востока» и потому что Киплинг вдохновенно изрек: «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, не встретиться им никогда»[10].
Вопреки этим представлениям в Египте, Индии и прочих подчиненных странах появлялись новые поколения, страстно ненавидевшие гегемона и проявлявшие чрезвычайную энергичность, активность и современное мышление. Правящий класс Великобритании с трудом привыкал к новой мысли о пробуждении подчиненных рас от спячки. Его попыткам удержать империю сильно мешали легкомысленное отношение миллионов Бертов Смоллуэйсов к выборам дома и растущее неуважение местного населения к докучливым британским чиновникам за рубежом. Нахальство цветных преступало все рамки и не ограничивалось швырянием камней и громкими проклятиями – теперь они швырялись цитатами из Бернса, Милля и Дарвина и одерживали победы в спорах.
Еще более мирно были настроены Франция и ее союзники – страны романской языковой группы, хорошо вооруженные государства, но не любители войн. Во многих отношениях они стояли во главе общественно-политического развития западной цивилизации. Россия была миролюбивой державой поневоле; расколотая внутри себя, раздираемая революционерами и реакционерами, одинаково неспособными к социальным преобразованиям, она медленно сваливалась в кошмар хронической политической вендетты. Стиснутые между этими грозными колоссами, подталкиваемые и угрожаемые ими, государства помельче с трудом удерживали шаткую независимость. Каждое из них вооружалось настолько, насколько позволяли силы и средства.
В итоге растущее число энергичных, одаренных людей трудилось на благо либо обороны, либо нападения, совершенствуя аппарат войны, пока растущее давление не достигло точки взрыва. Каждая держава стремилась сохранять свои военные приготовления в тайне, заготавливать впрок новое оружие, предвидеть и упреждать действия соперников. Ощущение угрозы, исходившее от новых открытий, разжигало патриотическое воображение всех народов мира. То ходили слухи, что у англичан появилось самое дальнобойное орудие, то французы будто бы создали винтовку-невидимку, а японцы – новую взрывчатку, то американцы якобы построили подводную лодку, против которой бессильны все броненосцы. И всякий раз поднималась новая волна паники.
Силы и сердца наций были заняты мыслями о войне, однако массы граждан в условиях демократии беспечно занимались всякими мелочами, оставаясь умственно, морально и физически непригодными для войны. Ничего хуже этого состояния не было раньше и – можно предположить – никогда не будет в будущем. Таков был парадокс этой эпохи. В мировой истории наступил уникальный период. Военная машина, оперативное искусство и методы ведения боевых действий полностью менялись каждые десять лет – с головокружительной быстротой! – в погоне за совершенством, а люди между тем все больше теряли ратные навыки.
И вот наконец разразилась война. Она стала неожиданностью для всего мира, потому что ее истинные причины не разглашались. Отношения между Германией и США обострились из-за ожесточенных споров о тарифах и двусмысленного отношения немцев к доктрине Монро, а между США и Японией – из-за застарелого вопроса о гражданской принадлежности японцев в Соединенных Штатах. В обоих случаях претензии существовали уже долгое время. Истинной решающей причиной войны, как теперь стало известно, было изобретение двигателя Пфорцхайма в Германии, позволившее создать быстроходное, в высшей степени практичное воздушное судно. На этот момент Германия намного опережала по эффективности другие страны мира, была лучше организована для стремительных, тайных операций, лучше оснащена ресурсами современной науки, ее чиновно-административное сословие получало лучшие в мире образование и подготовку. Германия об этом знала и, преувеличивая свои сильные стороны, начала с презрением относиться к тайным помыслам соседей. Вполне вероятно, что на волне самоуверенности шпионаж за соседями начал ослабевать. Кроме того, Германия привыкла действовать беззастенчиво и не церемонясь, что всерьез искажало ее видение мира. С появлением нового оружия коллективный разум Германии вообразил, что пробил нужный час. Немцы в очередной раз поверили, что держат в руках оружие, способное решить ход исторического прогресса в их пользу. Пока другие были заняты экспериментами в воздухе, Германия увидела возможность нанести удар и победить.
В первую очередь следовало ударить – и побыстрее – по Америке, представлявшей собой главного соперника в воздушной войне. Было известно, что Америка разработала на базе модели братьев Райт самолет большой практической ценности, но считалось, что военное министерство в Вашингтоне еще не приступило к созданию воздушного флота. Удар следовало нанести, пока этот процесс не начался. Франция располагала флотом медлительных дирижаблей, которые не могли тягаться с новыми немецкими моделями: некоторые из дирижаблей были построены еще в 1908 году. Они создавались исключительно для воздушной разведки на восточной границе и могли брать на борт лишь десяток человек без оружия и провианта. Ни один из них не мог передвигаться быстрее сорока миль в час. Великобритания, похоже, в припадке мелочности все еще тянула кота за хвост в переговорах с верным сыном империи Баттериджем о приобретении его выдающегося изобретения. А значит, новшество пока что существовало в одиночном экземпляре и на его запуск в серию ушло бы несколько месяцев. В Азии вообще царила тишина. В Германии ее объясняли принципиальной неспособностью желтой расы что-либо изобрести. Прочих соперников можно было не принимать в расчет. «Сейчас или никогда, – говорили немцы. – Мы решительно захватим воздух – как англичане однажды захватили море. Сейчас или никогда, пока остальные державы еще заняты экспериментами».
