Наплевав на собственную гордость, на запреты и на Игоря Сергеевича Бертова в целом, я собрался и поехал в родительский дом. Пусть хоть на месте расстреливают, но я должен увидеть маму и сестру.

У въезда на территорию, конечно, же охрана. Гена и Лёша, хорошо мне знакомые бугаи с непроницаемыми лицами. Они знали меня со школы, когда устроились к нам. Я частенько уговаривал их пропускать к нам Ксю, когда отца дома не было. Они по началу долго ломались, но в итоге сдавались. Это было лучшее время.

— Здорово, мужики, — по-свойски поприветствовал я их. Но охранники лишь смерили меня суровым взглядом. Хорошо же отец их обработал.

— Посторонним вход закрыт, — угрюмо пробубнил Гена.

— Ты чего, Генаша? Какой я посторонний? — включил я дурачка.

— Извините, Ростислав Игоревич, ваш отец дал чёткие распоряжения не пускать вас в дом и на территорию. — Во взгляде Лёши сквозило сожаление. Это их работа, оно понятно. Кому захочется иди против самого Бертова? Поэтому я не винил мужиков.

— Тогда скажите маме хотя бы, что я приехал. Пожалуйста, парни.

Неужели семейные ценности им настолько чужды? Ни за что не поверю.

— Нельзя, Ростислав Игоревич. — Мне даже было жаль их. Каково исполнять указания сумасбродного идиота? Идти против собственных принципов?

— Ген, пожалуйста. Игорь Сергеевич не узнает, обещаю. Если что, разборки с ним возьму на себя. — Чуйка подсказывала мне, что я вот-вот дожму их. Но тут ворота открылись, и из дома выбежала мама, боязливо озираясь по сторонам.

— Лёша, Гена, там что-то с пультом охраны случилось, пойдите проверьте, здесь я сама разберусь, — она выразительно посмотрела на них, и мужикам ничего не оставалось, как послушаться хозяйку дома.

Когда они скрылись в доме, мама бросилась мне на шею, плача и бормоча что-то невнятное.

— Ростик, мальчик мой, прости меня, — причитала она.

— За что, мам?

— За твоего отца. Я не знаю, когда он стал таким жестоким. А, может, всегда им был, а я просто не хотела в это верить и замечать. Но у нас мало времени, Игорь вот-вот вернётся с работы.

— Как Ева?

— Бастует, — усмехнулась мама, вытирая слёзы. — Когда отец запретил ей общаться с тобой, она закатила истерику и сказала, что не будет есть, пока ты не приедешь. Но надолго её не хватило. Через два часа уже прокралась на кухню и стащила кусочек куриной отбивной.

— Она пыталась, — рассмеялся я. — Мам, он не… не обижает вас? Только скажи правду.

— Нет, Ростик, что ты. Как можно? Мы и не видим его практически. В последние дни он постоянно на работе, а если и дома, то всё время на телефоне. Какое-то серьёзное дело, и кажется, у него не всё получается. Нервничает сильно.

Догадывался, о каком деле идёт речь. Что ж, пусть понервничает, это пойдёт ему на пользу.

— А у тебя всё в порядке? Как Милаша? Передавай ей от меня большой привет, и от Евы тоже. Она просто в восторге от того, что вы снова вместе, — радовалась мама, а мне волком выть хотелось.

— Тогда не расстраивай её раньше времени.

— Что случилось? Вы поругались?

— Расстались. Снова. И на этот раз похоже навсегда.

— Ох, милый, — мама снова обняла меня. Остаться бы здесь насовсем, в маминых объятиях. В такие моменты чувствуешь себя маленьким мальчиком, которого от всех бед на свете способны укрыть мамины руки. И любые невзгоды кажутся по плечу. Но потом быстро возвращаешься в реальность, и понимаешь, что из этого дерьма придётся выбираться самому. Аж тошно становится.

— Всё в порядке, мам. Жил же как-то эти пять лет, и дальше буду. Улажу здесь все дела и вернусь в Томск, поступлю в магистратуру, буду практиковаться в адвокатском бюро. Не пропаду, — подмигнул я.

— Настоящая любовь не проходит ни за пять лет, ни за десять. Она на всю жизнь. И только от нас зависит, что мы выберем — мучиться от её потери, или наслаждаться присутствием. Сделай правильный выбор, сынок. Всё можно исправить, надо только захотеть.

— А если она этого не хочет?

— А ты попробуй спросить ещё раз, — с хитринкой в глазах подмигнула мама.

Послышались голоса. За маминой спиной из дома выходили Гена и Лёша. Наше время вышло. Пора уходить.

— Береги себя, Ростик, — мама снова обняла меня.

— И ты себя. Скажи Еве, чтобы не бастовала больше. И передай, что я люблю её, — улыбнулся я и исчез до того, как передо мной закрылись ворота в дом, который я теперь не мог назвать своим.

Мила

—🖤—

Следующие дни превратились в один большой день сурка.

Утром я поднималась с рассветом, шла на пробежку, потом завтракала и мониторила вакансии, параллельно готовилась к вступительным экзаменам в магистратуру. Остаток дня мы с мамой были на телефоне с Росом. Он каждый день сообщал, как продвигается дело. Держал нас в курсе. Хотя, общалась с ним в основном моя мама. Я лишь здоровалась время от времени, когда мы разговаривали по громкой связи.

Попытки убедить себя в том, что я смирилась с нашим расставанием, закончились в тот же день, в который и начались. Наверно, мне нужно время. Много времени. А лучше потеря памяти, чтобы я не вспоминала каждый божий день совместные моменты. Его поцелуи, прикосновения, ласки… Так, всё! Хватит!

В очередной раз я зависла за компом и уже не помнила, что делала всего пять минут назад, проигрывая в подсознании ту самую ночь. С силой захлопнула крышку ноутбука и откинулась на подушки. Хотелось выть.

Телефон неожиданно зазвенел, и я едва не свалилась с кровати, пытаясь схватить его с письменного стола. На дисплее высветилось «Моя Ксю» и наше фото.

До сих пор я не понимала, какие конкретно чувства теперь испытывала к подруге. А может, правильнее было бы назвать её бывшей подругой? Что-то слишком много людей с прилагательнымбывшийв моём окружении. От этого осознания настроение упало ещё ниже. А телефон всё звонил, и наши улыбающиеся мордашки по-прежнему смотрели на меня с экрана, словно напоминание о том, что я потеряла.

То ли рука у меня дрогнула, то ли какой-то отдел моего мозга вдруг зашевелился не вовремя, но я подняла трубку.

— Слушаю, — то ли презрительно, то ли вопросительно ответила я. Да, сегодня я определённо не в форме.

— Привет, Мила, — тихий родной голос на том конце провода заставил сердце сжаться. Но я не позволила себе расчувствоваться, мысленно рисуя огромные красные знаки восклицания перед собой.

Она! Меня! Предала!

— Ты что-то хотела? — с напускным равнодушием спросила я.

— Мы можем поговорить? Не по телефону.

Про себя я отметила, что на фоне тихо. Слишком. Значит, Ксю не у себя в квартире. Или Екатерина Валерьевна спит после очередной попойки.

— Разве в этом есть смысл?

— Прошу тебя. Я должна объясниться перед тобой, — голос подруги (да-да, бывшей, я знаю!) дрожал.

— Не уверена, что мне это нужно.

— Это нужно мне. — Молчание. — Пожалуйста.

В конце концов, что я потеряю, если соглашусь? Вряд ли она будет вешать мне лапшу на уши. Смысла в этом уже нет. А правду послушать иногда полезно, особенно горькую. И пусть после этого разговора я скорее всего ещё больше уйду в депрессию, лучше так, чем потом я буду жалеть о том, что не согласилась выслушать.

— Хорошо. Через час на набережной.

Чтобы не дать себе передумать, я сбросила звонок первая.

Отчего-то перед этой встречей я волновалась даже больше, чем перед нашим первым свиданием с Бертовым. Поэтому припёрлась раньше на пятнадцать минут. Но была такая не одна. Ксю уже стояла на набережной, нервно сжимая ремешок от сумочки.

— Привет, — робко поздоровалась подруга (бывшая!)

— Привет. — Моё равнодушие испарилось, стоило мне увидеть, в каком Ксю состоянии. Кажется, она похудела на два размера, лицо бледное и уставшее, а глаза растеряли весь свой блеск и провалились куда-то вниз. Я не узнала свою подругу (БЫВШУЮ!)

— Ты хотела поговорить? Я слушаю тебя. — Раньше сядем, раньше выйдем, как говорится.