Пацаны, стоящие у парапета, счастливо улыбаются в предвкушении скандала: как же, удалось меня разозлить!

Обращаюсь к одному из группы: — Я тебя узнал. Для меня мой конь и моя собака — друзья. А за друзей я готов любого порвать на британских флаг. Ты бы сейчас лучше глотку не рвал: я вечером подъеду, она тебе пригодится орать от боли. То, что ты улыбку убрал, этого недостаточно: я бы на твоём месте бояться начал, и пересмотрел видео, как я на дуэли руку сопернику отрубаю. И предсмертную записку напиши: тебе я обе руки отрублю, а когда у тебя ручков не будет, как ты будешь подпись под завещанием ставить? Уже задумался? Успеть до туалета добежать, засранец!

Слегка свожу ему спазмом желудок и пониже. Вижу, что улыбка на его лице исчезает и превращается вначале в растерянность, а потом перерастает в панику.

— Уже испугался? Чувствую, запашок пошёл. Это только прелюдия, вечером всё будет по серьёзному

После этого обращаюсь к его команде: — Вам, пацаны, тоже советую посмотреть клип «Первозванов отрубает руку Сауляку». Чисто чтобы представлять: я же и вас всех на дуэли вызову, заранее с личными врачами переговорите; а у кого нет — срочно оплатите медицинскую страховку: она вам в ближайшие дни ой как пригодится!

Им тоже надавливаю на нижнюю часть организма, выворачивая желудки и давя спазмами. Возвращаюсь в строй. Криков больше нет. Оглянувшись вижу, что пацаны уже испарились. Быстро они. Организованно. Чувствуется большой опыт участия в разборках: иногда, чтобы выжить, умение быстро бегать становится незаменимым качеством. Хотя, сейчас, причина, скорее всего, гораздо прозаичнее — им штаны надо срочно менять. А для этого — побыстрее добраться до дома.

Один из пацанов, стоящих рядом со мной в строю, с которым я немного знаком по прошлым соревнованиям, поинтересовался: — Что ты им такое сказал, что они так дружно рванули со стадиона? Что те торпеды?

— Объяснил, что крики во время выступления князя Волхонского означают пренебрежение губернаторской властью, и служба безопасности губернатора может с них спросить, а то и виру потребовать. Вот они и решили, что для них будет лучше, если к их родителям с вопросами не придут.

Стоящие рядом удовлетворённо кивают головами.

А после стрельбы, когда я уверенно выбился в лидеры и возвращался с поля в раздевалку, произошёл забавный случай — откуда-то неожиданно выскочил небольшой, буквально шести-семи лет пацан, и затараторил: — Дяденька Андрей Андреевич, дайте пожалуйста, автограф.

И протянул мне мою фотографию и фломастер.

— Соревнования только начались, — отвечаю ему. — Неизвестно, кто победит.

— Та ладна, — не соглашается со мной пацан. — Ежели Вы участвуете, всегда известно, кто победит. А тут вдруг что-то случится и станет неизвестно.

Беру фото и ручку, подписываю. Достаю одну стрелу из колчана и отдаю пацану, улыбаюсь и говорю: — На память!

У пацана от радости чуть слёзы из глаз на брызнули, он двумя руками схватил стрелу и начал немного подпрыгивать на месте, слегка высунув и прикусив язык. Дитя дитём. Неужели и я таким был в детстве?

Владимир. Заклязьминский район.

Котелок зло провёл рукой по короткому ёжику, и прищурившись, посмотрел на Шайбу, сидевшего за столом на тесной кухоньке в квартире своего бригадира: — Шайба, ты пойми. Нам Самойлов заплатил хорошие деньги, не жадничал. И мы подписались под всем, что должны сделать. И пока мы эти деньги ещё не отработали. Дениса Александровича выпустят, и он спросит с меня. И что я ему скажу?

— Так-то так, Котелок. Но разговор был даже не с его сыном, Денисом Денисовичем, которого при задержании пристрелили, а вообще, с охранником из их рода, который по пьяни упал, ударился и умер. Значит, с нас теперь и спроса нет. И кто старого графа выпустит? На него, я слышал, столько всего вешают…

— А ты думаешь, граф был не в курсе дел, которые его сын вёл? И нигде не записано, кому и на что они такие деньги отдали? Он глава рода, он всё это одобрял. А значит — он знает. А насчёт ареста — ещё как выпустят! Ты Шайба, сам знаешь, насколько Денис Александрович влиятелен и богат — даже князья в самой Москве с его рук ели. А сейчас — конкуренты на него наехали и нахрапом взяли. Сто пудов: его сторонники подключаются, наверняка уже подключились и работают. Так что скоро Самойлова не только выпустят, а и извинения принесут и виру выплатят. А за гибель сына там вообще такой куш причитается… И выйдя, он мне задаст вопрос: «Котелок, я же вам денег заплатил за работу. Что же вы её не сделали?». И прикажет своей безопасности вместе со мной съездить по грибы-по ягоды в Бахтино, там рядом с деревней леса густые и хорошее болото есть, ягод и грибов всегда — навалом. И поеду я в багажнике, никуда не денусь. А вернутся они уже без меня… Ладно, ещё раз, в подробностях расскажи, что на стадионе было. И фразы ты мне не толкуй, как ты их понял, а вспоминай дословно, как их этот выкидыш говорил.

Пару раз тяжело вздохнув, Шайба в третий раз начал рассказ: — … посмотрел он на меня так не добро, как будто колдун: зло и насупленно. И сказал, чтобы я к смерти готовился, так как за собаку свою и лошадь он меня порвёт. И руки отрубить обещал. А потом говорит — что я засранец и могу не успеть до нужника добежать. И мне тут же желудок скрутило, что хоть рукой затыкай. Ну, я сразу на выход. Потом я пацанов обзвонил, у них у всех семерых тоже желудки прихватило.

— А сколько всего братвы с тобой было? — заинтересованно переспросил Котелок.

Шайба насупился и опустил глаза на руки, лежавшие на столе…

— Вот же крыса ты, Шайба, — раздражённо прошипел Котелок. — Хоть погоняло тебе новое вешай. Тебе же сказано было нанять десятерых, ты и тут скрысятничал и за троих бабки себе зажал. Вот приложиться бы по твоей толстой харе, да морда у тебя распухнет и работать не можешь! Так что скрысяченные деньги назад в общак вернёшь, а я подумаю, как тебя наказать.

Удивлённо прислушавшись к себе, Шайба поднял глаза на Котелка: — Меня крутит, как на стадионе. Я щас…

— Ты мне в штаны не навали здесь, давай по-пырому… Вот же, блин, у меня тоже что-то желудок урчит.

Котелок тоже подскочил и наперегонки с Шайбой кинулся к туалету.

Минут через десять, кончив застирывать пятна, Котелок кивнул Шайбе на форточку: — Блин, окно открой, проветри.

Шайба поддержал: — Да лучше полностью окно отворить, — но раскрыв окно, отшатнулся от него и в ужасе уставился на Котелка: — Он! Стоит! Под окнами!

— Кто? — удивлённо переспросил Котелок.

— Он, Первозванов. Вон, около машины, — ткнул пальцем Шайба.

— Откуда он адрес знает? Ты сдал? Или за собой привёл?

— Ничего я не сдавал, Котелок, зуб даю, — Шайба выразительно щёлкнул себя ногтем по зубу. — Пацаны подтвердят, что мы сразу сорвались. И больше я в том районе не показывался

— А как он мог мой адрес узнать?

— Он говорил на стадионе, что приедет на разговор. Я думал, он просто пугает: он же не знает, куда ехать.

Сдержав ещё два позыва и дождавшись паузы, позволившей отойти от туалета, Котелок и Шайба задумчиво встали у окна, сквозь щель в шторах наблюдая за Первозвановым, прогуливавшимся около своего «Москвича».

— Он же из монастыря, — неуверенно начал Шайба. — Может того, знахарь какой? Наведёт ещё порчу.

— Знахарь — не знахарь, надо идти, разговаривать, — подвёл итог разговору Котелок. — Если что завалим на хрен, но только без самодеятельности, жди сигнал от меня.

Прогуливаюсь под окнами в ожидании. Вижу, что «клиенты» дозрели и среди их эмоций превалирует паника. Понятно, на «нервяке» они сделать могут всё, что угодно; тем более — уголовники. Они спускаются на лифте и выходят на улицу, направляются ко мне. Понятно, убегать не будут.

Хотя от меня не убежишь — быстро повалятся без сознания на землю. Вспоминаю окровавленного Чета и на мгновение представляю, как сжимаю даром их сердца, выворачиваю болью мозг, как давлю на горло, перекрывая доступ воздуху… чтобы им было больно, и они поняли… Чтобы харкали кровью, ошмётками печени и желудка, валялись и выли, нет, не как собаки — собаки благородные животные, чтобы визжали как крысы…