— Стационар трещит по швам, — сказал я, обводя помещение рукой. — Вы это знаете лучше меня. Раскладушки между вольерами, яйцо на проходе, Феликс в углу. Начинаем копить. Как только соберём нужную сумму, расширяемся. Здесь будет полноценная хирургия с отдельной операционной, расширенный стационар и комната отдыха для персонала. Нынешнюю хирургию переделаем в первичный прием. А из нынешней приемной организуем большое пространство для клиентов. Чтобы в ожидании могли и кофе попить, и телевизор посмотреть.

Саня присвистнул. Восхищенный свист прокатился по пустому залу и вернулся эхом. Он двинулся вдоль дальней стены, постукивая по кирпичам костяшками пальцев, и я видел, как его глаза уже расставляют мебель, которой ещё не существовало.

— Мих, — он развернулся и ткнул пальцем в угол, — вон там поставим диван для нас. Нормальный, кожаный, чтоб не хуже, чем у этих зелёных через дорогу. И кофемашину. И телевизор с приставкой.

— Саня, это будет хирургия, а не лаунж-зона.

— А хирурги не пьют воду? Тебе вообще кулер нужнее всех, ты много часов на ногах стоишь.

Ксюша тем временем прошла в дальний конец зала, обогнула ржавую батарею и остановилась у низкой двери, которую я заметил ещё при осмотре, но не успел открыть. Она нажала на ручку, дверь подалась с хрустом, и в зал хлынул дневной свет.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша высунулась наружу и тут же повернулась ко мне. — Тут двор! Огороженный! С забором! Здесь можно сделать уличный вольер для выгула!

Я подошёл и выглянул через её плечо. Небольшой прямоугольный пустырь, зажатый между стеной нашего дома и бетонным забором соседнего участка. Земля утоптанная, в углу торчит скелет сирени, у забора валяется стопка поддонов. Площади хватит на вольер для средних пород с запасом. А за этим пространством был лес. Сначала редкий, а потом превращался в непроходимый. Если зацепить и его часть то это будет просто прекрасная природная площадка для выгула.

Ксюша уже что-то чертила в блокноте, который она выудила из кармана халата.

— Сетка-рабица по периметру, высота два метра, с козырьком внутрь, чтобы летающие породы не уходили, — бормотала она, водя карандашом. — Покрытие, резиновая крошка, лапам безопасно. Навес в углу от дождя. Поилка стационарная, с подогревом на зиму…

Артур стоял у порога. Он молча обвёл взглядом зал, окно, пустырь за дверью, вернулся ко мне и одобрительно кивнул.

Я смотрел на свою команду. Саня расхаживал по залу, прикидывая планировку с размахом архитектора. Ксюша исписывала блокнот, высунув кончик языка. Артур молчал, но в его глазах я видел ту же искру, с которой он говорил мне о миссии Вэллора, только направленную на конкретную, осязаемую задачу.

Они горели. Каждый по-своему, но горели общим делом, и мне от этого стало тепло в груди.

— Ладно, — я хлопнул в ладоши. — Планы утвердим вечером. А сейчас погнали зарабатывать на этот вольер.

Следующие три часа клиника работала как отлаженный механизм.

Эфирограф гудел, экран выстраивал трёхмерные модели Ядер одну за другой. Денисов сдержал слово и перенаправил четверых клиентов за утро, двое с рутиной, двое серьёзнее. Молодой грифонёнок с расслоением третьей эфирной мембраны, тут пришлось повозиться, и старый мурлок с хроническим артритом Ядра, знакомый мне по прошлым визитам, он опять пытался укусить платформу.

К ним добавились свои. Женщина с парой огнешёрстных хорьков, у обоих температурный сбой терморегуляции. Байкер, знакомый мне ещё по арахниду, притащил нового подопечного, молодого шипохвоста с надломленной крайней иглой. Девочка лет десяти привела на поводке лопоухую химеру, похожую на помесь таксы с ежом, у которой западал левый эфирный клапан. Быстрая процедура, укол стабилизатора и рецепт на капли.

Саня носился между стационаром и приёмной, подавая мне инструменты, принимая оплату и попутно развлекая клиентов в очереди байками сомнительной достоверности. Ксюша ассистировала с той выверенной точностью, за которую я её и держал, каждый пинцет в нужной руке, каждая карточка заполнена, каждый вольер продезинфицирован до моего напоминания.

Я работал и краем сознания считал выручку. Каждый принятый клиент, кирпич в стену будущего помещения. Каждый рецепт, фрагмент резинового покрытия для Ксюшиного вольера. Каждый повторный визит, это ещё один метр сетки-рабицы с козырьком от летающих пород.

К полудню в кассе лежало сорок две тысячи. За один день больше, чем за предыдущую неделю. Конвейер от Денисова заработал, и собственные клиенты тянулись по сарафанному радио, кто-то из утренних пациентов, видимо, уже успел рассказать соседке, что «у Покровского такой аппарат стоит, прямо космос, всё видно».

Без четверти час дверь приёмной открылась, и на пороге встала… Олеся.

В руках она держала два пластиковых контейнера с красной жидкостью, и по приёмной поплыл запах Марининого борща, от которого у меня свело желудок.

Саня не удержался.

— Ничего себе сервис у кафе стал! — он расплылся в ухмылке. — Прямо к операционному столу доставляют! А почему раньше не доставляли? Мы тут целыми днями голодаем!

— Во-первых, ты тут работаешь всего-ничего, Шестаков, — Олеся поставила контейнеры на стойку и стрельнула в Саню взглядом. — Во-вторых, я пришла пациента проведать. Как он?

— Спит, — ответил я. — Пойдём, покажу.

Мы прошли в стационар. Олеся шла за мной, и я слышал, как Саня за нашими спинами шепнул Ксюше: «Пациента она проведать пришла, ага, конечно», и как Ксюша ткнула его локтем.

Леопардёнок лежал в вольере, свернувшись на термоподложке. Глаза открыты, уши поджаты, хвост обвивал задние лапы. Пепельная шерсть поднималась и опускалась в ритме дыхания, и рёберный фиксатор поблёскивал титаном. По эмпатии от него тянулось тревожное, настороженное

«чужие… запахи… где мама?..».

Я надел толстые диэлектрические перчатки, купленные Ксюшей сегодня с утра. Резина доходила до локтей. Открыл крышку вольера, подвёл руки под тело детёныша и осторожно поднял.

Леопардёнок дёрнулся. Зашипел, вывернул голову и попытался цапнуть меня за запястье. По перчаткам побежали синие искры, короткие злые разряды. Шерсть на загривке встала дыбом, между розетками проскочили электрические дуги.

— Тише, маленький, — я удерживал его обеими руками, прижимая к груди. По эмпатии шло сплошное «страх! чужой! больно! отпусти!», и разряды учащались с каждым ударом его сердца. Кожу на предплечьях покалывало через перчатки.

Олеся шагнула вперёд.

— Дай мне.

— С ума сошла? — я отступил на полшага. — Ударит. Перчатки еле держат, а у тебя голые руки.

— Дай, — повторила она и протянула ладони.

Я хотел сказать «нет».

Открыл рот, чтобы объяснить ей про электрический контур хищника, про нестабильное Ядро и про то, что один сильный разряд через кожу остановит ей сердце. Но Олеся смотрела на меня тем самым взглядом, которым вчера ночью, на мокрой дороге, подобрала этого зверя с асфальта, и я понял, что спорить бесполезно.

Я медленно опустил леопардёнка ей в руки.

Искры погасли.

Мгновенно. Будто кто-то выдернул штепсель из розетки. Синие дуги, треск статики, всё схлопнулось в тишину. Шерсть легла, загривок разгладился, уши развернулись вперёд.

Леопардёнок уткнулся мордой Олесе в живот и замурчал.

Мурчание было низким, вибрирующим. Оно шло по всему телу зверя и Олеся вздрогнула от вибрации, а потом её лицо расплылось в улыбке. Детёныш прижался к ней плотнее, перебрал передними лапками по её футболке и зарылся мордой в складку ткани у пояса.

Я стоял с диэлектрическими перчатками по локоть и смотрел на это.

По эмпатии от леопардёнка шло длинное, сонное «тепло… тихо… мама рядом… безопасно…». Электрический контур, который только что жалил мне руки сквозь промышленную резину, полностью деактивировался. Я проверил браслетом, пульс Ядра упал с хаотичных скачков до ровных шести ударов в минуту.

— Олесь, — сказал я. — Ты понимаешь, что произошло?

Она подняла на меня глаза. Леопардёнок на её руках перестал мурчать, зевнул, показав розовую пасть с молочными клыками, и снова уткнулся ей в живот.