Пухлежуй лежал у двери стационара, положив морду на лапы. Он был сыт, доволен и готов облизать любого входящего, что в контексте нашего спектакля годилось как финальный аккорд.

Саня занял позицию у входной двери, скрестив руки на груди. Он репетировал угрожающий прищур и, судя по отражению в стекле стеллажа, выглядел скорее как человек, у которого попала соринка в глаз.

— Саня, — сказал я тихо. — Просто стой и молчи. Молчание пугает больше, чем любая гримаса.

— Понял, Мих. Я молчаливый и грозный, — он изобразил серьёзное лицо.

Ксюша встала по другую сторону от стойки, чуть позади. Руки сложила перед собой. В полумраке, с прямой спиной и спокойным лицом, она выглядела неожиданно внушительно. Маленькая, тихая фигура, от которой по какой-то причине не хочется отводить взгляд.

Я сел за стол. Положил перед собой папку с распечатками эфирных записей, результатами анализов и фотографией Изумрудного Питонца до отравления. Рядом поставил кружку с чаем. Остывший, я его пить не собирался, но кружка на столе добавляла нужный штрих.

Часы показывали шесть двадцать три.

Мы ждали.

В стационаре Искорка тихо зашипела, и по стенам пробежали оранжевые отблески. Артур, читал учебник по эфирной биологии и, судя по ровному пульсу яйца на мониторе, не собирался вмешиваться.

Феликс молчал, что само по себе было подозрительно: сов обычно выдавал комментарий на любое событие, а тут притих, словно тоже чувствовал, что готовится нечто серьёзное.

В шесть тридцать восемь колокольчик над дверью звякнул.

Дверь открылась. В проёме стоял парень. Среднего роста, с короткой аккуратной стрижкой, в сером свитере и джинсах. Приятное открытое лицо с ямочками на щеках. Гриша шагнул через порог и огляделся. Увидел полумрак, лампу, меня за столом, два силуэта по бокам. Усмешка тронула уголок его губ, но глаза при этом быстро пробежались по комнате, фиксируя выходы.

— Покровский Михаил Алексеевич? — спросил он. — Денисов просил передать какую-то бумажку. У вас тут что, электричество отрубили? За неуплату?

Голос был лёгкий, дружелюбный, со снисходительным любопытством.

Саня молча отошёл от стены, подошёл к двери, повернул замок. Щелчок в тишине приёмной прозвучал отчётливо. Саня опустил жалюзи на двери, повернул табличку обратной стороной к стеклу и вернулся на место.

Гриша проследил за его движениями. Усмешка не ушла, но стала чуть жёстче.

— Эй, — он повернулся ко мне. — Вы чего?

Я указал на стул перед столом. Тот самый, освещённый лампой.

— Садись, Григорий, — велел я.

Гриша посмотрел на стул, на меня и на Саню у двери. Улыбка ещё держалась, но плечи чуть приподнялись, и правая рука нащупала в кармане телефон.

— Послушайте, у меня нет времени на ваши…

— Садись, — повторил я. Негромко, без угрозы, но так, что возражения из воздуха вокруг стула словно вымело.

Он сел. Положил ладони на колени, выпрямил спину. Контролировал себя хорошо: дыхание ровное, лицо спокойное. Тренированная выдержка.

— Григорий, — я раскрыл папку и подвинул её ближе к лампе, чтобы он видел содержимое. — Мы знаем, что ты вколол «Пепельную росу» Изумрудному Питонцу Анастасии Сергеевны. У нас есть эфирная запись с аппарата «Резонанс-Б», на которой видно, как маркер препарата попал в кровоток зверя в промежутке между четырнадцатью и шестнадцатью часами. В это время доступ к питонцу имел только один человек. Вопрос у меня один: кто тебе заплатил?

Гриша смотрел на бумаги в папке. Глаза пробежали по верхнему листу, зацепились за график, скользнули к фотографии. Потом он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Вы бредите, — голос остался ровным, только на полтона выше, чем у входа. — Какая «роса»? Какие записи? Я медбрат, работаю по протоколу. Вы ничего не докажете. Я сейчас позвоню в полицию, и мы посмотрим, у кого тут будут проблемы.

Он полез в карман за телефоном.

Я тяжело вздохнул. Посмотрел на Ксюшу. Посмотрел на Саню.

— Я попробовал по-хорошему, — сказал я. — Выпускайте торпеды.

Три вещи произошли одновременно.

Из-под стола, прямо между ног Гриши, вылез Пуховик. Барсёнок двигался бесшумно, перетёк из тени к ножке стула и сел, задрав морду вверх. Огромные голубые глаза уставились на Гришу немигающим взглядом, и из приоткрытой пасти с тихим шипением выползла струйка морозного пара. Пар потёк вниз, к полу, и на шнурках Гришиных кроссовок начал нарастать белый иней.

Гриша дёрнулся и опустил взгляд. Увидел барсёнка. Рот у него приоткрылся, ноги рефлекторно подтянулись к стулу, но Пуховик сидел так близко, что деваться было некуда.

— Что за… — начал он и осёкся, потому что со стеллажа над его правым плечом свесилась Шипучка.

Мимик висел вниз головой, зацепившись хвостом за полку, и мерно покачивался в полумраке. Чешуйки тускло поблёскивали в свете лампы, и из приоткрытой пасти медленно, тягуче сползала капля зелёной кислоты. Капля дотянулась до края челюсти, повисела и шлёпнулась на линолеум в сантиметре от Гришиного локтя.

Шлёп. Яркое зелёное пятно осталось на сером полу.

Гриша отдёрнул руку и посмотрел на пятно. Потом вверх, на Шипучку. Следующая капля уже формировалась, поблёскивая в конусе света.

И в этот момент Пухлежуй, до того лежавший у двери стационара, встал, подошёл вразвалку и сел Грише на ногу. За это время он отъелся и теперь все пятнадцать килограммов мохнатого тела придавили кроссовку к полу, плоская морда задралась, и Пухлежуй начал облизываться, глядя на Гришино колено с выражением, прикидывающего, влезет ли это в рот.

Гриша вжался в спинку стула. Ноги он уже подтянуть не мог, Пухлежуй держал. Руки он убрал подальше от стеллажа, откуда капала зелень. Пуховик по-прежнему сидел прямо перед ним и дышал инеем.

— Уберите их, — голос у Гриши поднялся на октаву. — Они же ненормальные!

Саня отлепился от стены и прошёлся вдоль стеллажа. Руки по-прежнему скрещены, лицо серьёзное.

— Это они ещё не завтракали, — буркнул он. — Особенно вон та, с зелёным. Ей вообще всё равно, что растворять. Корм, кроссовки, пуговицы от рубашки… людей…

Шипучка, словно подтверждая, уронила очередную каплю. Эта легла точно на рукав Гришиного свитера. Гриша уставился на зелёное пятно, расползающееся по серой ткани, и побледнел.

— Ткань например растворяет за двенадцать минут. Время пошло, — сказала Ксюша спокойным, тоном.

Гриша схватился за рукав, попытался стряхнуть каплю и размазал зелень по ткани ещё сильнее.

И тут в дело вступил Феликс.

Я не видел, откуда он взялся. Сова спланировал бесшумно, как и полагается хищной птице, привыкшей охотиться в темноте. Белые крылья мелькнули в полумраке, поток воздуха качнул бумаги на столе, и Феликс приземлился на край стола прямо перед лицом Гриши.

Сел. Расправил крылья. Сложил. Повернул голову и уставился на Гришу одним рептильным жёлтым глазом.

Гриша застыл на стуле. Телефон выскользнул из пальцев и лёг на колени, экраном вниз.

— Предательство интересов пролетариата, — проскрипел Феликс голосом, от которого у меня самого побежали мурашки, хотя я слышал этот тон десятки раз, — карается высшей мерой социальной защиты. Ты продал рабочую солидарность за буржуазные подачки. Сознавайся, контра.

Сова щёлкнул клювом. Звук получился, отчётливый и очень похожий на взвод курка.

Несколько секунд в приёмной стояла тишина. Пуховик дышал инеем. Шипучка капала зеленью. Пухлежуй облизывал Гришино колено. А говорящая сова смотрела на него немигающим жёлтым глазом и ждала ответа.

Гриша закрыл лицо ладонями.

— Всё, — выдохнул он глухо, через пальцы. — Всё скажу. Уберите птицу. Она точно сумасшедшая.

— Феликс, — я протянул руку и подставил локоть.

Сова с достоинством перешагнул на мою руку, устроился и прикрыл один глаз, второй оставив на Грише. Контрольный.

— Кто заказчик? — спросил я.

Он убрал ладони от лица. Глаза были мокрые, нос покраснел, и от золотого медалиста с выдержкой не осталось ничего, кроме двадцатипятилетнего парня в полутёмной ветклинике, окружённого зверями.