Саня стоял на пороге с пустой миской Пухлежуя в одной руке и надкусанным бутербродом в другой. Его взгляд скользнул по картине: голый торс Артура, его ладонь на моём плече, разбросанные по полу носки, кушетка, на которой смялась простыня. Пауза, за которые Санино лицо прошло полный цикл от удивления через осознание к веселью.

Он прыснул в кулак. Бутерброд дёрнулся, и из него выпал кусок колбасы, но Саня этого не заметил.

М-да, видимо я всё же забыл закрыть дверь.

— Мих, — выговорил он, давясь. — Я не хочу прерывать миг глубокого мужского единения, но там уже трое клиентов в очереди. Бабулька с мурлоком угрожает написать в жалобную книгу.

Артур отдёрнул руку от моего плеча. Краска полезла ему по шее и ушам, он схватил с пола футболку и начал натягивать её, попав головой в рукав. Выругался сквозь ткань, вывернул, натянул правильно, подхватил свитер, куртку и носки в охапку и рванул к выходу из стационара, обходя Саню.

— Это был медицинский осмотр! — бросил он, проскальзывая мимо.

— Ага, — Саня кивнул с серьёзным лицом. — Я так и понял. Очень трогательный осмотр.

Я закатил глаза, сдвинул Саню с прохода плечом и вышел в приёмную.

У стойки администратора стояли трое. Бабушка с переноской, из которой доносилось недовольное урчание. Мужчина в рабочей спецовке с мурлоком на руках, у которого слезился левый глаз. И молодая мамаша с ребёнком лет пяти, который тащил на поводке крошечного искрящегося тритона. Питомец светился зелёным и оставлял на кафеле мокрые следы.

Ксюша стояла за стойкой и выписывала номерки. Увидев меня, она выпрямилась.

— Михаил Алексеевич, у мурлока конъюнктивит, я уже закапала первичные капли, чтобы не ждали. Бабушка с плановым, а тритон, похоже, линяет с осложнением. Ещё Артур только что пробежал через приёмную в одном носке и скрылся на улице.

— В одном? — переспросил я.

— Второй уронил у порога. Я подобрала, — Ксюша продемонстрировала чёрный носок, зажатый двумя пальцами на вытянутой руке. — Положить к нему в стационар?

— Положи.

Я надел халат, вымыл руки и начал приём. Мурлок с конъюнктивитом, стандартная история, воспаление третьего века от сквозняка. Капли, мазь, повязка на три дня.

Бабушка с плановым осмотром, перепроверка Ядра после курса капель, всё в норме, отпустил с рекомендацией прийти через месяц.

Тритон оказался интереснее: линька застопорилась на хвостовой секции, старая кожа не отслаивалась, и под ней скапливался эфирный конденсат. Пятилетний хозяин смотрел на меня круглыми глазами, пока я аккуратно снимал пинцетом ороговевшие чешуйки и промывал хвост раствором.

— Дядя, а ему больно? — спросил мальчик.

— Нет, — сказал я. — Ему сейчас щекотно. Видишь, хвост дёргается? Это он смеётся.

Мальчик засиял и повернулся к маме: «Мам, он смеётся!» Тритон действительно дёрнул хвостом и выпустил крошечный зелёный искровой залп, который угодил мне в перчатку. Перчатка задымилась. Ксюша молча протянула новую.

К одиннадцати поток схлынул. Я стянул перчатки, выбросил их в корзину и подошёл к стойке, где Ксюша заполняла карточки.

— Ксюш, — позвал я. — Сходи в «Здоровое Ядро» напротив. Осторожно попроси у Денисова пачку фирменного чая. Нераспечатанную, прямо в упаковке.

Ксюша подняла на меня глаза.

— Это связано с тем, что Саня и Артур отравились?

— Связано, — не было смысла отрицать очевидное.

Из стационара показался Саня. Он жевал яблоко и на ходу листал телефон.

— Мих, я могу сгонять, мне пять минут… — предложил он.

Ксюша развернулась к нему и отодвинула его плечом от стойки.

— Я сама пойду, — отрезала она. — Этому кадру доверия нет. Пока донесёт, сам этот чай заварит или обменяет на что-нибудь по дороге.

Саня открыл рот.

— Ксюх, ну ты чего…

— А того, — Ксюша поправила очки и посмотрела на него поверх стёкол, — что вчера ты нашёл в чужом ящике неизвестный состав и первым делом его выпил. Вместе с Артуром. Так что нет, Шестаков, ты никуда за чаем не пойдёшь.

Саня повернулся ко мне с лицом обиженного ребёнка.

— Мих, скажи ей…

— Ксюша права, — сказал я. — Раз не идёшь шпионить, дуй вольеры убирать. За Пуховиком и Пухлежуем.

Саня побледнел.

— Не-е-ет, — протянул он. — Мих, только не какашки. Пожалуйста. Я лучше полы помою. Два раза. Три раза! С хлоркой!

— Совок в подсобке, — сказал я. — Мешки под раковиной. Перчатки бери длинные, Пуховик утром ел много.

Саня постоял, глядя на меня с выражением приговорённого, взял совок из подсобки и побрёл в стационар. Из-за двери через минуту донёсся его сдавленный стон, а следом довольный голос Феликса с жёрдочки:

— Физический труд облагораживает пролетария!

Ксюша сняла халат, накинула куртку и вышла из Пет-пункта. Я вернулся к эфирографу, пролистал утренние снимки и занялся текущими записями.

Артур вернулся через сорок минут. Дверь распахнулась, и он вошёл быстрым шагом, сжимая в руке белый аптечный пакет. Куртка застёгнута криво, шарф размотался и волочился по полу, но на лице горело выражение, которого я у него ещё не видел. Нетерпение.

— Купил, — он бросил пакет на стойку. — «Серпентин-Д», упаковка двадцать штук. Фармацевт посмотрела на меня как на психа, когда я сказал, что это для себя, а не для пета.

Я вскрыл упаковку, выдавил из блистера две таблетки и налил ему стакан воды.

— Ударная доза. Две сразу, на полный желудок. Ты ел сегодня?

— Бутерброд утром.

— Мало. Ксюш… — я осёкся. Ксюши не было, она уже ушла за чаем. — Саня!

Из стационара показалась голова Сани в резиновых перчатках. Вид у него был как у человека, пережившего химическую атаку.

— Мих, я занят! У Пухлежуя там такое, что я теперь неделю есть не смогу!

— В холодильнике лежат контейнеры с едой. Разогрей один и принеси сюда. Живо.

Саня исчез. Через три минуты Артур сидел за стойкой администратора и ел разогретую гречку с котлетой. Я подождал, пока он доест, и положил перед ним таблетки.

— Пей, — велел я.

Артур взял обе, закинул в рот и запил водой. Поставил стакан и посмотрел на меня.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь ждём. Ударная доза начинает работать через десять-пятнадцать минут. Антидот связывает токсин в крови и блокирует его действие на рецепторы. Полный вывод займёт неделю, но первый эффект почувствуешь скоро.

Артур кивнул и откинулся на спинку стула. Я сел за стол напротив и открыл журнал записей. Минуты шли, я заполнял карточки и краем глаза наблюдал за Гораем.

На седьмой минуте он моргнул. Часто, несколько раз подряд, будто ему попала соринка. Потёр глаза тыльной стороной ладони.

На десятой выпрямился. Плечи поехали назад, позвоночник вытянулся, и Артур, который последние дни сидел сутуло, привалившись к ближайшей стене, вдруг занял стул целиком. Руки легли на колени, пальцы расправились.

Я отложил ручку и смотрел на него.

На двенадцатой минуте он повернул ко мне голову, и я увидел его глаза. Зрачки расширились, радужка потемнела, и из-под слоя вялой мути, которая заливала его взгляд все эти дни, проступило то, что я помнил по записям Арены из прошлой жизни. Фокус. Жёсткий, с хищным прищуром, каким оценивают противника за секунду до свистка.

Артур Горай сидел передо мной, и впервые за всё время нашего знакомства он выглядел так, будто знал, зачем проснулся утром.

— Охренеть, — сказал он, и голос у него изменился. Тише, с возвращающейся сталью, от которой у меня прошёл холодок по загривку. — Работает. Покровский, я снова всё чувствую. Злость, радость, всё сразу, и оно давит, и мне от этого хорошо. Последнее время я был как в вате, а сейчас вата сдёрнулась.

Он встал. Движение было быстрым, и стул отъехал к стене. Артур прошёлся по приёмной, два шага туда, два обратно, и каждый шаг ложился твёрдо, с пятки на носок.

— Мы должны спасти Вэллора, — сказал он и повернулся ко мне. — Я теперь это чувствую по-настоящему. Я готов, Покровский. Скажи, что делать.