Я — боярин-нищеброд.

Так еще немного подумаешь — и придешь к выводу, что, стоит мне объявиться на Москве и прийти к царю — и Источник у меня просто отнимут. Чтобы отдать более достойному.

Проблема на проблеме и проблемой погоняет.

Что все это означает? Что надо сдаться? Да хрен вам на рыло, тертый, из горшочка! Проблемы надо решать, значит, будем их решать. Постепенно и не торопясь, пока не решим. Как говорили в одной анимешке: «Улитка ползла медленно, но взобралась на самую вершину горы Фудзи».

Разместить нас всех в церкви Мурин не мог. Просто потому, что церкви несколько не предназначены для ночевки людей. Нет, можно, конечно, улечься всем на пол, накрыться ризами… Но зачем, если в подземельях оборудованы специальные помещения для укрытия семьи во время всяких неприятностей? Жаль, только, что нападение восемнадцать лет назад было слишком внезапным. Укрыться успела только моя мама со мной… ну, в смысле, мама Викентия с младенцем Викентием. Из дома, оказывается, есть потайной подземный ход в церковь, только открывается он не из подвалов, а из помещения в сеновале, в которое ведет коридор из дома… Вот этим коридором мама Викентия и успела пробежать. А потом дошла до церкви, где ее встретил отец Азарий. Рванувшийся было карать и убивать… но не успевший. В итоге Ирина Осетровская прожила в подземельях под церковью несколько месяцев, пока не прибыла комиссия по расследованию, в составе которой был один молодой пскович…

Я перевернулся с боку на бок и посмотрел в потолок. Комнатки укрытия были небольшие, на двух человек максимум, но по количеству рассчитаны на проживание всего рода, поэтому мест хватило всем. Кто захотел вдвоем, как Аглашка с Дитой — те вдвоем, кто один — тот один. Вот как я. Но заснуть я не могу не из-за одиночества. Мне нужно разобраться с одной мучающей меня проблемой. Я сам не смогу, нужен опытный человек.

Нужна женщина.

— Викеша? — удивленно посмотрела на меня тетя Анфия. Она открыла дверь своей комнаты, сонная, в ночной рубашке, которая, впрочем, закрывала ее не хуже сарафана. Разве что волосы распущены, отчего тетя, кажется, смущается.

— Тетя Анфия, — я сел на ее кровать, — Я не знаю, к кому мне еще обратиться. Не к девушкам, они еще молодые, неопытные, да и вообще… А ты взрослая, ты точно сможешь…

Я запутался и замолчал. Тетя Анфия, севшая было рядом со мной на кровать, чуть отодвинулась и густо покраснела:

— Викеша… Нет, я очень рада, что ты выбрал меня… И мы с тобой, хотя и родственники, но очень дальние, так что с этой стороны препятствий вроде бы нет. Но не будет ли это неправильным по отношению к девушкам?

Я задумался. Что-то я не понимаю…

— Что именно?

— Ну… то, что я стану твоей первой женщиной.

Что? Нет!!!

— Нет!!! — вскрикнул я и даже чуточку отпрыгнул от тети.

— Нет? — искренне удивилась она.

— Нет, в смысле — да, что нет! У меня уже были девушки. Две!

— Во Пскове? — заинтересовалась тетя.

— Да… там.

Тетя задумчиво посмотрела на меня, но, к счастью, других подробностей выяснять не стала. Уф.

— Тогда с чем я тебе должна помочь?

Я набрал воздуха в грудь… и выдохнул. У меня была заготовлена длинная речь с описанием моего затруднения… но я ее забыл. Напрочь.

— Сейчас… Погоди…

Собрался… Собрался… Разобрался.

— Сейчас…

Тетя с интересом смотрела на меня и совершенно не помогала. А мне, между прочим, было трудно!

Так. Попытка номер три.

— Тетя, понимаешь… Вот есть девушки. Четыре. Аглашка, Настя, Клава, Аглашка и Дита.

Я озадаченно посмотрел на сжатый кулак. Как у меня пять получилось? Аглашка, Настя, Клава и Дита. Четыре же, ну! Мистика.

— Четыре, в общем. И они все — очень хорошие. И меня они любят. Все. Четыре. И я их люблю. Всех. Четырех. Вот.

Я посмотрел на тетю. Щеки горели. У меня, конечно, не у тети Анфии же! Ей-то что, смотрит на меня, улы… хотя нет, не улыбается. Просто смотрит, хорошим таким взглядом. Теплым. Я даже немного успокоился. Чуть-чуть.

— Я люблю их, всех четверых, но ведь не может же быть так, чтобы четверых сразу любить, верно? Значит, одну я люблю, а остальных просто… не знаю что. Просто нравятся? Нет, я же их определенно люблю. Но при этом всех одинаково. Но ведь такого же не может быть.

— Ты хочешь, чтобы я помогла тебе разобраться с твоими чувствами?

— Да.

Да, мне стыдно, мне очень стыдно, но, елки-палки, мне ведь рано или поздно придется выбирать! А я не могу! Они все хорошие! А гарем я не хочу! Здесь, на Руси, это не модно!

Тетя немного подумала, почесала кончик носа.

— Викеша, — спросила она, — а у тебя правда были женщины?

Я говорил, что у меня горели щеки? Так это было так, легкое потепление. А сейчас начались австралийское пожары.

Ладно, я вам признаюсь. Вы, конечно, не поняли, но я… у меня… ни разу… В общем, у меня не было девушек. Вообще. Ни разу. А те две, о которых я говорил… Ну, они были… С одной мы даже встречались… в десятом классе. А со второй… ну… типа дружили на первом курсе. Но так уж получилось, что дальше поцелуев дело не заходило. Ни с одной. Вот. Признался.

Тетя Анфия посмотрела на меня своим добрым и понимающим взглядом.

— Знаешь, Викеша, ты на самом деле не любишь этих девочек… Стой-постой, — она прижала пальчик мне к губам — помолчи, послушай свою тетушку. Ты просто сейчас в таком возрасте, когда каждая красивая девушка вызывает у юноши вполне определенные чувства. Но как правильно к ней подойти — ты еще не знаешь. Это не твоя вина, многие мужчины этого и до конца жизни не узнают. Поэтому смотришь на эту девушку издалека, боясь приблизиться. И если она каким-то образом позволяет тебе приблизиться к себе, не отталкивая и давая понять, что ты ее привлекаешь — то ты, не в голове, а в глубине души, начинаешь считать, что ты ей небезразличен и проникаешься неким чувством благодарности. Вот эту смесь, смесь вожделения и благодарности, ты и путаешь с любовью. А потом, когда вы столько прошли вместе, защищали друг друга, узнали многое друг о друге — ваши чувства только окрепли. Но еще не стали любовью.

Тетя Анфия снова задумчиво почесала кончик носа.

— Один мудрец говорил… Говорил, что каждый человек состоит из души, тела и разума. Когда твое тело влечет к телу другого человека — это вожделение. Когда твой разум влечет к разуму другого человека — это уважение. Когда твою душу влечет к душе другого человека — это дружба.

Я задумался. Эти древние мудрости — они всегда непонятные от слова «вообще»…

— А любовь где?

— А слияние этих трех влечений и есть любовь.

Ага… Кажется, начинаю понимать…

— То есть, если я хочу человека… в смысле — девушку, уважаю ее и дружу с ней — это любовь?

— Необязательно.

Перестал понимать.

— Если вожделение, уважение и дружба не слились вместе — любви не будет, — пояснила тетя.

Теперь понял. Понял, что любовь и логика — слова, которые вместе не употребляются. Видели ролик «Сурок орет в горах»? Как я его понимаю, этого сурка… Как же мне, блин, разобраться во всем этом вот? Выбрать одну? А остальные?

— Они ведь все меня любят…

Тетя взъерошила мои волосы:

— Викеша, Викешенька… А ты думаешь, что у девочек нет такой же трудности, как и у тебя? Они ведь тоже не знакомы с мужчинами и тоже боятся сделать первый шаг и тоже путают смесь вожделения и благодарности с любовью.

— Так они меня на самом деле не любят?

Как-то обидно для меня получилось.

— Они точно так же, как и ты, не знают этого. А я, Викешенька, тоже не ясновидящая и не могу им в сердце заглянуть. Могу только сказать тебе: дружба — не любовь. Жалость — не любовь. Веселое общение — не любовь. Благодарность — не любовь. Уважение — не любовь.

— А что тогда любовь, что?!

— Любовь — это когда не возникает вопросов, любовь ли это. Если ты задумался над этим — значит, ты не любишь.