— Ты завладела мной. — Он сжимает мою руку, затем прижимает ее к своей груди, туда, где его сердце. Его взгляд устойчив на моем. — Прямо здесь, Кири. У меня никогда не было шанса.
Мои пальцы сжимают его, прежде чем я отпускаю.
Только чтобы обвить руками его шею, прижимая его ближе.
— Со мной не всегда будет легко жить. — Мой голос приглушен ложбинкой его шеи.
— А со мной? — спрашивает он, заставляя меня фыркнуть.
— Очевидно, нет, — говорю я ему. — И я все еще расстроена из-за… всей этой истории с человеческим жертвоприношением.
Он вздыхает.
— Я знаю.
— Рационально я понимаю, что ты должен был сделать это, чтобы спасти мне жизнь, и что у тебя были веские причины держать это в секрете от меня, но…
— Расстраивайся, любовь моя. Расстраивайся столько, сколько тебе нужно. Для меня будет честью продолжать искупать это, продолжать показывать тебе, как мне жаль.
Я трусь носом о его шею, вдыхая его.
Запахи петрикора3 и сосны достигают моих чувств, успокаивая встревоженную часть меня, утешительные и знакомые.
Как дом.
Когда он начал пахнуть как дом?
С широко раскрытыми глазами я отстраняюсь достаточно, чтобы напиться им.
Мышца на его челюсти подергивается, когда мы встречаемся взглядами, жар распространяется по мне, чем дольше мы оба смотрим.
— Я не смогу просидеть всю эту вечеринку, если ты продолжишь так на меня смотреть, — говорит он рычанием.
Мое тело сжимается от обещания в его словах.
— Вот как? — спрашиваю я, пытаясь звучать самоуверенно, приподнимая бровь — но это выходит прерывистым шепотом, противоречащим моей попытке безразличия.
Самодовольная полуулыбка приподнимает уголок его рта, и его руки обвивают мою талию, притягивая меня к себе, пока моя спина не оказывается вровень с его грудью.
Его сердцебиение такое сильное, что я чувствую его сквозь тонкую ткань моего платья, устойчивый ритм, который еще больше успокаивает меня. По факту, я не думаю, что была такой расслабленной годами. Несмотря на то, что мы оба буквально на троне, на том, что вполне могло бы быть сценой.
Не говоря уже о том, что богиня планирует нашу гибель.
Вздыхая, я опускаю голову обратно на его плечо и закрываю глаза.
Теплое дыхание скользит по моей шее, открытой ему, и дрожь проходит по позвоночнику, когда его губы встречаются с кожей там. Это длится всего секунду, а затем что-то тяжелое и холодное драпируется на моей шее.
Мои глаза открываются, и я поднимаю голову с его плеча, глядя на сверкающее ожерелье, которое он положил мне на ключицы.
Его кончики пальцев касаются моего затылка, убирая мои волосы, когда он застегивает застежку.
— Что это? — Тяжелый красный камень размером с перепелиное яйцо сидит в венке из тщательно вылепленных золотых листьев. Бриллианты мерцают по всей золотой лозе, и весь кулон — захватывающее дух произведение искусства.
И он блестящий.
Я очень люблю блестящие вещи.
— Это подарок.
— Из твоей сокровищницы? — спрашиваю я, все еще любуясь кулоном. Он тяжелый, почти абсурдно тяжелый, но мне все равно. Это такие драгоценности, из-за которых я не спала бы по ночам, планируя украсть их с шеи владельца, а теперь они мои.
— Да, но я могу положить его обратно, если ты хочешь украсть его у меня. — Он усмехается, но быстрый взгляд на него говорит мне, что он не совсем шутит. — Хотя это не совсем кража, когда я собирал все в той комнате годами для своей пары.
Я вдыхаю.
— Для тебя, — заканчивает он, излишне уточняя. Он склоняет голову, и хотя его выражение самодовольное, в его глазах уязвимость.
— Он потрясающий, — говорю я ему.
— В сокровищнице есть еще, — небрежно говорит он, и в его тоне и улыбке вызов. — Целый комплект. Рубиновые серьги, рубиновый и бриллиантовый браслет… — Он замолкает, оценивая меня.
— Ты бросаешь мне вызов украсть остальное? — мурлычу я, снова глядя на огромную рубиновую и бриллиантовую подвеску. Она почти безвкусная, но мне все равно. Она моя.
И я, черт возьми, хочу все остальное.
— Бросаю вызов, испытываю… даже приглашаю.
Мои глаза сужаются.
— В чем подвох? — спрашиваю я. — Это какое-то испытание?
— Нет, любовь моя, не испытание. — Тепло разливается в его взгляде, когда он смотрит на меня. — Подарок. Я знаю тебя. Я знаю, что ты хочешь испытать защиту моего замка. И я, блядь, обожаю, как ты выглядишь, когда гордишься собой. — Его зубы покусывают мое ухо.
Я моргаю, пытаясь вернуть некоторое подобие безразличия, но улыбка появляется, несмотря на все мои усилия.
— Подарок не только в самом ожерелье, но и в том, что если ты ступишь в мою сокровищницу, то встретишь сопротивление всех видов. Сопротивление и ловушки. — Он кивает.
Я хлопаю в ладоши, не в силах сдержать ликование.
— Ты утыкал свою сокровищницу ловушками специально для меня.
— Я никогда не говорил, что специально для тебя. — Он прочищает горло и отводит взгляд.
Я тычу его в подмышку, затем щекочу там.
Моей наградой становится хриплый смех.
— Признай. Ты утыкал свою сокровищницу ловушками для меня.
— Ладно, — признает он. — Да. Я сделал это сегодня, потому что знал, что это сделает тебя счастливее, чем если бы я просто отдал тебе драгоценности.
Я бросаюсь ему на шею и запечатлеваю поцелуй на его щеке, восхищенная.
— Сработало? — спрашивает он, приподнимая бровь.
— Не могу дождаться. Я могу пойти сейчас? — спрашиваю я, болтая ногами, которые свисают с его бедра.
— Пока нет, — говорит он, но я вижу, что он рад, что я взволнована.
— Ладно. — Я устраиваюсь обратно на его груди, фыркая и скрещивая руки.
— Что ты узнала о нашей деревне здесь? — спрашивает он меня. Одна рука ложится на мое бедро, мягко поглаживая пальцами взад-вперед.
— Не много, — признаю я.
— Хм. Полагаю, мне остается винить в этом себя, — задумчиво говорит он. — Мне следовало привести тебя сюда раньше.
— Я могла прийти сама. — Я стараюсь не морщиться от воинственности в своем голосе. — Мне нужно было время… одной. Мне нравилось работать с Грибком и водить Фила с собой по загонам за городом. Плюс, я никогда не знала, когда появится дракон. — Я пожимаю плечом. Сейчас это звучит глупо — мои причины не быть общительной.
Я облизываю губы.
— Я не хотела никого пугать.
— Полуправда, — говорит Хан в моей голове.
Я закатываю глаза.
— Обычно я не хотела никого пугать, — исправляюсь я. Гримаса морщит мой лоб. — И я не хотела заставлять кого-то чувствовать себя неловко. — Я бормочу последнюю часть.
Пальцы Меча ловят мой подбородок.
— Ничто в тебе не заставило бы их чувствовать себя неловко, — говорит он, тщательно выговаривая каждое слово.
Печальная улыбка играет на моих губах.
— Я была избранницей Солы. Сола хотела, чтобы они все умерли. Меня бы не приняли…
— Прекрати, — говорит он, слово резкое, но его глаза мягкие. — Ты не она. Ты никогда ею не будешь. Ты не выбирала этот путь, и ты прокладываешь свой собственный. Ты не можешь взвалить на себя это бремя. — Его большой палец ласкает мою скулу. — Ее зло — не твое зло, что бы тебе ни говорили ее прислужницы о том, какое она на тебя предъявила права.
Я проглатываю слова, которые пытаются вырваться, и вместо этого заставляю себя кивнуть ему, не доверяя себе говорить.
Я не знала, как сильно нуждалась в том, чтобы услышать это, чтобы быть освобожденной от длинной тени, которую Сола отбрасывала на меня с тех пор, как ее жрицы забрали меня. С тех пор как я узнала, что значит быть Серебряным Языком.
— Больше не Серебряный Язык, — шепчет в моей голове голос Хана.
Я инстинктивно смотрю вверх, на луну, как раз вовремя, чтобы увидеть силуэт крыльев дракона на фоне ее сияния.
— Жутко, когда ты вот так вмешиваешься в частный разговор, — говорю я ему вслух.
— Может, мне нравится быть жутким, — предполагает дракон.
