Мои брови взлетают вверх, когда я фыркаю от смеха.

— Я не планирую снова умирать в ближайшее время.

— Слава богине. Можешь себе представить, насколько эгоистичной нужно быть, чтобы умереть снова? — Кейдия серьезно качает головой, крошечный изгиб губ выдает тот факт, что она шутит.

— Настолько эгоистичной, — соглашаюсь я. — Знаешь, я не была уверена, не слишком ли рано шутить насчет всей этой смерти-от-моей-истинной-пары? Но я рада видеть, что время для пост-висельного юмора пришло.

— Меньше виселицы, больше убийства, — тянет Кейдия.

Я указываю на нее.

— Это правда.

Лара издает долгий страдальческий вздох, но она тоже улыбается.

— Давайте, вы двое, пойдемте попробуем повеселиться.

— Пока Кири снова не украла всеобщее внимание, рухнув замертво, — говорит Кейдия.

— Это мое внимание, чтобы его красть. — Я пожимаю плечом, следуя за ними обеими из своей комнаты. Я поворачиваюсь, чтобы закрыть за собой дверь. — Это, в конце концов, моя церемония соединения пар. Я могу умереть, если захочу.

— Абсолютно, блядь, нет, — рычит знакомый голос.

— Научись принимать шутку, — рявкаю я. — Тебе миллион лет, а ты все равно не узнал бы шутку, даже если бы она разделась перед тобой догола и раздвинула ноги, Арек.

Звук шагов моих друзей, практически убегающих от нас двоих, наполняет каменный коридор.

И все же он не отвечает, и я оглядываюсь через плечо, чтобы оценить, насколько надоедливым он будет.

Его выражение лица мягкое, впрочем, его губы изогнуты в улыбке.

— Ты использовала мое имя.

— Ну, — говорю я, слегка сбитая с толку. Я должна преуменьшить значение. Это ничего не значит. — Это твое имя, не так ли? Почему бы мне не использовать?

— Ты никогда не называла меня иначе, кроме как Мечом. — Он бросает на меня понимающий взгляд. — Кроме тех случаев, когда твоя идеальная маленькая киска туго обхватывает мой член.

— Это тоже твое имя, — говорю я, немного оборонительно. Оборона лучше, чем думать о правде того, что он только что сказал. — Я могу называть тебя любым. — Я вскидываю подбородок, вызывающая, несмотря на мягкое тепло, светящееся внутри меня.

Он не отвечает, просто переплетает свою огромную руку с моими пальцами.

У меня перехватывает дыхание, когда он поднимает наши руки к губам, легко проводя ими по моим костяшкам, нежно, как крыло бабочки.

— Мне нравится, когда ты называешь меня Ареком. — Его глаза темны, полуприкрыты, и желание заставляет меня сжать бедра.

Язвительная рефлекторная реакция начинает формироваться, но желание принизить момент угасает, чем дольше я смотрю на него.

— Кири, — говорит он, делая шаг ближе ко мне.

Я закрываю глаза, будто если я смогу вычеркнуть его, мне не придется думать, или быть взрослой, или испытывать боль.

— Я знаю, ты, возможно, не ждешь с нетерпением сегодняшней церемонии и праздника. — Воздух проносится мимо моего лба, когда он выдыхает.

Я заставляю себя поднять взгляд, посмотреть на него, потому что могу чувствовать его собственную боль, погруженную в глубокий колодец самоотвращения, смягченную чем-то еще…

Надеждой.

Надеждой и приливом сияющей нежности, когда он встречает мой взгляд.

Мое сердце пропускает удар.

Когда мои губы приоткрываются от изумления, его взгляд падает на мой рот.

Свежий жар пронзает меня, мое нутро сжимается.

— Я позабочусь о тебе, — говорит он, его твердая грудь касается моей, когда он опускает поцелуй на мой лоб.

Это самое легкое из прикосновений, но оно обжигает мою кожу, отпечаток его рта чувствуется выжженным там, когда он отстраняется, нежно таща меня за собой.

— Позаботишься обо мне? — повторяю я, и если мой голос дрожит, он делает вид, что не замечает. — Мне стоит о чем-то беспокоиться?

— Нет, конечно нет, — говорит он, призрак смеха висит в воздухе. — Мои люди хотят встретить тебя, и им нужен повод для праздника. У них не было повода много-много лет. Мы поедим с ними, потанцуем, если захочешь, в противном случае мы будем сидеть в наших креслах и слушать музыку.

— Мне не нравится, когда меня выставляют напоказ, — бормочу я.

— Это не будет парадом, и да, нравится. — В словах нет даже намека на раздражение. Если уж на то пошло, он звучит забавным от моих протестов. — Ты выглядишь как королева, которой ты являешься, с ног до головы.

Внутренне я млею, обожая похвалу, внимание, а затем хмурюсь.

— Почему ты теперь хмуришься? — спрашивает он. Веселье загорается в его глазах при моем выражении лица.

— Потому что ты прав. — Я вздыхаю. — Мне нравится, когда меня показывают. Тщеславие — одно из многих моих ужасных качеств.

Он фыркает, и я не могу сдержать ответную ухмылку.

Мужчина, которого я знала раньше, почти никогда не смеялся, и я все еще чувствую, будто выиграла в конкурсе, когда могу заставить его улыбнуться.

Боль пронзает меня при мысли о «раньше».

Как долго это будет болеть?

Как долго я буду разделять свою жизнь на «до» и «после»?

— Ты в безопасности, — тихо говорит мне Меч.

Я резко перевожу внимание на него.

— Почему ты так говоришь?

— Твой страх и печаль просачиваются сквозь нашу связь, — объясняет он. — Сегодня вечером не случится ничего плохого, клянусь.

Было бы так легко назвать его лжецом, кричать о том, что я больше не могу ему доверять, но ощущение правильности, правда его слов, звучит во мне.

Если кто и мог гарантировать мою безопасность на церемонии соединения пар, так это бог смерти, который сделал меня своей.

Глава 25

АРЕК

Я не говорил с ней много о связи, но должен был. Боги, есть так много вещей, которые я должен был сделать иначе.

Разочарование — мой постоянный спутник.

Мой большой палец выписывает маленькие круги на мягкой тыльной стороне ее ладони, контакт кожи с кожей успокаивает меня.

Она молчит остаток пути до места, устроенного снаружи крепости для нашей церемонии. Музыка просачивается в ночной воздух, как только мы выходим к нему, становясь громче по мере того, как мы приближаемся к поляне между стенами замка и самой деревней.

Яркие знамена развеваются на прохладном вечернем ветерке, и приветственный крик раздается, когда мы появляемся, Кири теперь вцепилась в мой локоть, словно от этого зависит ее жизнь.

Ее тревога удивляет меня.

Я приветственно киваю, затем поворачиваюсь к своей паре, заслоняя ее от взглядов празднующих и охватывая ее талию руками.

— Мы не должны делать этого, если ты не готова. — Я стараюсь говорить как можно спокойнее, зная, что сейчас ей нужно, чтобы я был твердым.

— Но это твоя церемония соединения пар.

Она ничего не говорит о том, что она наша, не говоря уже о ее.

— Мои чувства по поводу этой ночи вообще не имеют значения, и мой народ будет веселиться, будем мы здесь или нет.

Кири покусывает нижнюю губу, и едва заметная дрожь пробегает по ее коже.

— Мы можем уйти, если ты не хочешь быть здесь, — снова говорю я ей, беспокойство разбивает мое сердце вдребезги.

Оправится ли она когда-нибудь от того, что я с ней сделал?

Вина утащила бы меня в самые темные места, если бы я позволил.

— Я не выношу этого, — говорит она так тихо, что мне приходится напрягать слух, чтобы расслышать ее за толпой.

Я хочу потребовать, чтобы она сказала мне, что случилось, но не делаю этого.

Я жду.

Я провел тысячи лет в ожидании Кири, ожидании счастья.

Я буду ждать столько, сколько потребуется, чтобы завоевать ее сердце обратно, если я вообще когда-либо буду его достоин.

— Этого, — говорит она, отчаянно жестикулируя между нами. — Связи. Она такая тяжелая, твоя… вина. — Она шепчет последнее слово, ее губа белеет от давления зубов. — Я ненавижу, что я ее вызвала.

Прежде чем я успеваю подумать, я складываю ее в свои объятия, инстинкт побеждает рациональное мышление. Ее дыхание теплое на ткани моей черной рубашки, и спустя мгновение ее руки поднимаются, обвивая меня, когда она отвечает на объятия.