Мы с Таней усаживаемся в карету, запряженную двумя лошадьми, а Энсли на коня — он, и еще несколько воинов, должны отправится верхом впереди экипажа. Должны, но…Фаларион вдруг заявляется в карету, и велит служанке сесть снаружи, рядом с кучером. Что на него нашло? Хочет передвигаться с комфортом? Мне такое соседство не нравится, беспокоит и нервирует.

Муж располагается напротив меня, но пространство в экипаже мало, и мы соприкасаемся коленями.

Трогаемся. Энсли откидывается назад, скрещивает руки, и закрывает глаза. Дремлет? Успокаиваюсь — муж, вроде бы, опасности не представляет.

В карете скучно. Если я была в своем мире, и ехала бы, к примеру, в такси, то залипала бы сейчас в телефоне. Но его нет, как и многих благ цивилизации. Мое розовое милое "яблочко"...Боже, как скучно в средневековье!

Смотрю в окно, на однообразно живописные пейзажи. Лесочек, лужочек, поле, пасторальная деревенька... От монотонности поездки задремываю.

За закрытыми веками проносятся сумбурные, но приятные видения. Мне грезится Энсли…

И вдруг ощущаю ладонь, скользящую по ногам выше колена. Открываю глаза — муж сидит рядом, смотрит в лицо, а его рука хозяйничает под подолом моего платья.

Боже, что он затевает?

— Энсли? — вопрошаю я.

— Молчи! — тихо произносит Фаларион, и подсовывает вторую руку мне вод голову. Сгибает в локте, и обнимает… Стальным зажимом. Не вырваться, не пошевелиться…

Вторая ладонь Энсли обходит колено, поднимается по бёдрам, то дерзко погружаясь между ними, то огибая их сбоку. Рука зависает, затем мягко, но уверенно ложится поверх лона. Теплая твердая ладонь плотно прижимается к моей плоти.

— Что ты делаешь! — восклицаю горячечным шепотом, пытаясь сжать ноги, и оттолкнуть его руку.

Муж убирает руку из-под платья, перехватывает мою ладонь, кладет ее свое колено, и возвращает свою ладонь туда, где была до этого.

Все еще пытаюсь трепыхаться, но зажим на мой шее становится сильнее, лицо Энсли приближается к моему, и его жаркие губы захватывают мои.

Это не то, что было вчера. Это настоящий поцелуй, горячий, нетерпеливый и настойчивый, заставивший мое тело трепетать, а дыхание сбиться.

Я почти падаю на сиденье, а рука мужа, разжав стальной захват, мнет и тискает мое тело…

Вторая рука проникает во влажный жар лона, и осторожно, мягко, ласкает податливую для его пальцев плоть.

С моих губ срывается стон отчаяния.

Рука Энсли скользит по моему телу вниз, захватывает мою ладонь, и прижимает ее к брюкам.

— Ну! — произносит он, оторвавшись от моего рта. Мои пальцы, под нажимом большой сильной ладони, находят и обхватывают твердый бугор, скрываемый тканевой бархатной преградой.

Движения его руки слегка меланхоличны и немного тяжелы. Пальцы проникают в меня, в глубокую, теплую и очень влажную плоть, и почти засосаны внутрь.

Вторая рука Энсли соскальзывает с моей ладони, пальцы путаются с моими, слегка мешая им, и я ощущаю ими голую упругость. Вторая рука мужа уже не возвращается, моей ладони и пальцам позволена самостоятельность.

Я откидываю голову на спинку сидения и пытаюсь расслабиться, сосредоточится на своих ощущениях, чтобы не нервничать и не стесняться. Пальцы Энсли двигаются словно в такт неслышимой мне мелодии, ускоряясь вместе с нею. Одна моя рука комкает и царапает камзол мужа на его груди, вторая шевелится и дергается в унисон движениям пальцев Энсли, лежа внизу его живота.

Легкий шелк моего платья, его края, колышутся и ласкают мои живот и ноги, когда мои бедра начинают двигаться навстречу руке Энсли.

Его рот снова возвращается к моим губам, мнет, ласкает и терзает их, словно упругий бутон цветка.

Трудно одновременно испытывать желание и пытаться его контролировать. Когда мое тело стало напрягаться, рука мужа опять ускорилась, и мы слились в едином ритме.

Экипаж сотрясается, от сильного толчка лечу на пол, и падаю на мужа, оказавшегося внизу. Над моей головой проносится что-то, темное узкое и длинное. Энсли переворачивается, и я оказываюсь внизу, прижата к полу, и придавлена тяжелым телом мужа.

Начинаю понимать, что экипаж скособочился, собираясь перевернуться, так и движется, боком.

Сквозь плечо Энсли вижу черные полосы стрел, пронзающие стены экипажа, и коричневые, светлые на надломе, щепки, отлетающие от обивки кареты. Охватывает ужас. Ноги и руки словно ватные, тело бьет дрожь...

Экипаж замирает. Больно стукаюсь затылком о сиденье. С улицы слышен шум – крики, лязг, свист…

— Цела? — спрашивает Энсли, приподнимаясь на руках. Киваю, и смотрю на его бледное возбужденное лицо

— Не вставай! — велит он мне — Залезай под сиденье!

— Что случилось? — спрашиваю дрожащим голосом.

Энсли заталкивает меня в укрытие, и говорит, зло и отрывисто:

— Не высовывайся! Лежи, жди меня!

Вскакивает, и я вижу его ноги, в высоких сапогах, которые удалятся. Затем открывается и закрывается дверь.

Бросил! Без него еще страшнее! Надо было остановить, не пускать!

Некоторое время лежу, замерев и сжавшись.

Прислушиваюсь — на улице тихо. Ни лязга, ни свиста.

Дверь экипажа снова открывается — на этот раз Айк.

— Миледи, все кончено, опасности больше нет! — говорит он, добавляет — Выходите из кареты!

И протягивает руку, помогая мне встать.

— Что это было? Что случилось?

— Разбойники! – коротко объясняет Виттон, и повторяет – Не бойтесь! Их больше нет!

Слава богу! Обошлось, закончилось! Страх ушел, но руки и ноги еще трясутся.

Хватаюсь за Айка, поднимаюсь, и покидаю экипаж.

— Госпожа, погуляйте, пока карету вытащат на дорогу! — велит Айк, и добавляет — Я останусь с вами, буду охранять!

Ко мне подбегает Таня, с белым, как бумага, лицом, и кричит:

— Миледи!

— Ты цела? — повторяю вопрос мужа.

Таня всхлипывает и причитает:

— Госпожа, как страшно то! Вы не пострадали?

— Нет! — отвечаю. Ноющая шишка на голове не стоит того, чтобы о ней упоминать. Осматриваюсь.

Мы в перелеске, покрывающим крутой берег реки. Карета, смяв молодую поросль, съехала правым боком под уклон, но уперлась в старое толстое дерево, и не упала. А если бы свалилась вниз? И костей наших не собрали бы!

Лошадей не видно, только сломанные деревяшки упряжи, да ошметки порванной сбруи. Кучера тоже нет.

— А где...— спрашиваю у Виттона, холодея от нехорошей догадки.

— Лошади убежали, кучер пошел их ловить! — спокойно поясняет Айк.

Уфф! Все живы!

Экипаж недалеко от дороги — крайние деревья не скрывают ее серо—желтую ленту, где мелькают люди. И откуда же слышны голоса, в том числе, злой баритон Энсли.

Иду поближе.

— Госпожа, не ходите туда! Не надо! — кричит мне Айк, однако не останавливает, а тащится следом.

Выбираюсь на обочину, замираю, и пячусь обратно.

На дороге недвижно лежат люди — несколько человек, все в крови.

— Порубили супостатов! — констатирует Таня. Ее испуг прошел, а мертвецов она, похоже, не боится. Даже радуется, что "порубили".

Меня же мутит и потряхивает. Никогда не видела убитых, тем более, сразу несколько.

Замечаю, что не все мертвы. Два человека — старик, с окровавленной физиономией, и ребенок, подросток в кофте с капюшоном, почти скрывающим лицо — стоят на дороге на коленях. Рядом топчутся стражники, и прохаживается Фаларион.

— Не собираешься говорить, где ваше гнездо? — зло спрашивает он у деда.

Дед не отвечает.

Энсли подходит к нему, хватает за руку, и ломает ее о свое колено. Хруст костей сливается с воплем, полным страдания.

Кричит и подросток — тоненьким детским голосом:

— Отец!

Я хватаю Таню за рукав — настолько все отвратительно, и настолько жалко человека... Проклятое жестокое средневековье. Проклятый жестокий злодей Фаларион!

Старик крючится от боли, поддерживая сломанную конечность здоровой рукой.

— Вот как? Отец? — зло усмехается Энсли, и скидывает концом меча капюшон с головы ребенка.