— Миледи! Генерал вернулся, злой—презлой, и идет к Вам!

Злой на меня? Не за что, вроде...Или решил обвинить и в попытке отравления императора?

Энсли влетает в спальню, и судя по его лицу, он в ярости. Хватает Таню за рукав и вышвыривает из покоев.

Ой, мамочки!

— Как смеешь предавать семью, и выдавать наши тайны? — рявкает муж, и кидает мне в лицо пачку бумаг. И конвертов, которые бьют сильно и резко, словно ладони. Будто пощечины... А один картонный прямоугольник царапает кожу...

Вскрикиваю, и закрываюсь руками.

— Предателям наказание известно — смерть! — орет Энсли.

— Это не я писала! — бормочу в отчаянии, сдерживая рыдания — У меня и почерк другой! Не я!

— Опять врешь и отпираешься? — рычит муж и велит кому-то — Десять ударов кнутом!

А я уже не сдерживаюсь, и плачу — от боли, от обиды и унижения, и от страха из-за предстоящего наказания.

— На рассвете, на площади! Десять ударов! — повторяет Энсли, и уходит.

А я продолжаю реветь.

Наплакавшись, я отказываюсь от еды, принесенной Таней — аппетит пропал. Переодеваюсь в уже привычную ночнушку, и ложусь в кровать.

Не так страшна боль от предстоящего наказания, как ужасен позор. Меня, хрупкую девушку, хозяйку поместья, отстегают кнутом, при всех, как преступницу! За то, что я не делала! Проклятое средневековье! Проклятый Энсли!

Нужно уходить из поместья! Через тайный ход! Но, вместе с арестованными. Нельзя их оставлять! А это, пока, неосуществимо.

— Госпожа! — на этот раз Таня зовет меня тихо, почти шепотом.

— Что еще? — спрашиваю трагическим тоном.

— Генерал просит Вас прийти в его покои!

— Просит?

— Ну...— мнется служанка — Приказал...

— Да пошел он! — восклицаю — Не пойду!

— Миледи! — скорбно и сочувственно произносит Таня — Тогда его люди завернут Вас в покрывало, и отнесут... Как всегда!

— Откуда знаешь? Ты раньше мне не служила!

— Я давно в поместье... Видела.

Черт! С Фалариона станется. Придется идти!

Вскакиваю с кровати, набрасываю накидку, и направляюсь к двери.

— Госпожа, надо одеться! — верещит вслед Таня — Нельзя в таком виде ходить! Слуги увидят! Госпожа!

Не обращаю на нее внимания.

Где покои мужа, уже знаю. Встречает слуга, открывает дверь. Вхожу, и остолбеневаю.

Энсли сидит за накрытым столом не один. С ним темноволосая женщина в красном платье, с белым лицом и "ошпаренными" щеками. Танцовщица из дворца? Она в красном платье, он в шелковом черном халате... Между пол которого видны его голые мускулистые ноги.

А за их спинами огромная расстеленная кровать, являющаяся сердцем комнаты. Ее рама, сделанная из темного, почти черного мореного дуба, массивная и простая, без единого завитка резьбы. Но это суровое ложе застелено с неожиданной роскошью. Не грубые солдатские одеяла, а тончайшие льняные простыни, белые и прохладные на вид. А поверх них — стеганое одеяло цвета ночного неба.

Муж и танцовщица смотрят на меня и улыбаются. На губах Энсли, как и обычно, презрительная насмешка, у белоликой красотки радостный оскал. У нее такой большой рот... И зубы как у лошади...

Фаларион обнимает женщину, а она к нему прижимается.

Вот ТАКИЕ генералу нравятся? Едва сдерживаю смех.

— Видишь, Флорин, мой цветочек, наконец-то явилась служанка! — произносит мой муж, ласково смотря на девицу.

Замечаю, что он пьян. Сильно!

— Почему она так странно одета? — удивляется брюнетка.

— Думаю, надеялась мне послужить! — отвечает Фаларион — Не знала, что сегодня моя постель занята!

И, уже мне, грозно:

— Что застряла у двери? Принеси вина!

Еще чего!

Поворачиваюсь, чтобы выйти, но в спину летит окрик мужа:

— Стоять! Ты обещала подчиняться!

Стою. Поворачиваюсь обратно.

— Или мне заняться разбойниками? — криво ухмыляется Энсли.

Молчу.

— Неси!

Опять поворачиваюсь к двери, и принимаю от слуги поднос с бутылкой.

Делаю шаг к столу, но Энсли велит:

— На колени?

— Что?

— Встань на колени, и ползи к столу. Так и служи мне и моей девушке!

Совсем спятил?

— Ты слышишь? Ползи! Или...

Ладно. С меня не убудет. Мне не тяжело.

Опускаюсь на колени. Нет, тяжело! Ползти и поднос держать. Еще и платье мешает... Держу поднос одной рукой, второй выдираю подол из под ног, и задираю его выше коленей. Рука дергается, поднос наклоняется, бутыль едва не падает. Еле успеваю подхватить второй рукой.

Фаларион злорадно усмехается. "Ошпаренная" девица ржет, широко отрыв огромный рот...

Проклятый Энсли! Что б ты сдох!

Медленно двигаюсь вперед. Очень медленно... Поднос покачивается, задирая то один край, то второй. Только бы бутылка не опрокинулась! Какое большое расстояние от двери до стола!

Ставлю поднос на скатерть. Смотрю на мужа, не в силах скрыть неприязнь.

— Чего уставилась? — рявкает Энсли — Смеешь глазеть на господина и его женщину? Опусти голову, убогая! И налей нам вина.

Тварь тупая! Как наливать с опущенной головой? На ощупь?

Достаточно того, что на них смотреть не буду.

Разливаю по серебряным кубкам. Неожиданно, Фаларион хватает меня за руку, и обращается к своей пассии:

— Видишь этот браслет, Цветочек? Нравится?

И кивает на мою жемчужную армиллу, обвивающую запястье. Не сняла ее, когда переодевалась... Решила носить постоянно.

— Жемчуг крупный! — сообщает танцовщица, оценив украшение внимательным хищным взглядом.

— Снимай! — велит мне Энсли.

Да что б тебя...

Расстегиваю, кладу на стол. Муж забирает, разглядывает.

— Да, жемчуг хорош! — наконец произносит он — Я долго искал что-то выдающееся. Этот комплект целое состояние стоит.

Кладет обратно, и поворачивается к девице.

— Мой подарок невесте на нашу свадьбу. Став женой, эта дама никогда его не носила — презент ей не понравился.

Его подарок мне?

— Дура она! Ничего не понимает в украшениях! — заявляет танцовщица.

— Согласен, дура! — кивает Энсли, и продолжает — Не носила, а вчера вдруг надела этот комплект. С чего бы?

— Не знаю! — пожимает плечами брюнетка, не отводя взора от браслета.

Вот подстава! И зачем я напялила подарок Энсли? Знала бы, ни за что...

— Недостойна госпожа Фаларион таких сокровищ! — заявляет муж — Отдам тебе! Хочешь?

— Конечно хочу! Я знаю толк в жемчуге! Спасибо, мой господин! — шалеет от радости девица, и лезет целовать Энсли. А он отворачивается. Что не так? Почему господин не желает лобызать свою пассию?

Вместо этого, Фаларион поднимает кубок, и выпивает. Брюнетка тоже пьет.

— Отблагодаришь? — мурлыкает муж, словно кот, глядя по бедру прелестницу в красном.

— Конечно, мой тигр! — отвечает брюнетка, облизывая губы. Ее ладонь скользит вверх над коленом Энсли, и нерешительно замирает. Девица коситься на меня.

— Не обращай на слуг внимания! — заявляет муж — Что они, что мебель — все равно.

Рука бледноликой проникает между полами халата Энсли. Какая мерзость! Меня начинает подташнивать.

А девица наклоняется, и приникает губами туда, где уже хозяйничают ее пальцы.

Меня сейчас вырвет!

Отвожу взгляд, уставляюсь в пол. Но слышу звуки, которые уже слышала...Когда я у Энсли...

— Эй! — орет Фаларион — Что в пол уставилась! Еще вина!

Приходится приподнять голову. Стараюсь смотреть только на бутылку и кубки. Однако, глаза упорно таращатся на мужа и на кудрявую голову, уткнувшуюся ему в пах. И профиль вижу. И губы... Красные, затягивающие в себя белое...

И расслабленное лицо Энсли. С полуприкрытыми глазами, которые, почему-то, глядят не на старающуюся пассию, а на меня.

Девица замерла, отодвинулась, и слегка скривилась. Даже для нее, без сомнения, совмещающей с танцами древнейшую профессию, при посторонних — извращение.

— Что такое? — лениво вопрошает муж.

— Она смотрит! — недовольно говорит девица.