— И что?

Танцовщица не отвечает, но и не продолжает.

Уф-ф! Закончили издеваться надо мной?

Похоже, нет — рука Фалариона скользит по бедру девицы вниз, и, зажав ее ступню, водружает ее на стол.

— Надень браслет на ногу Цветочку! — велит он мне.

Да пожалуйста! Жемчуг жалко — очень нравиться, но отдать его не самое худшее, что может со мной случится в этой комнате.

Ноги у дамы не такие, какие, по моим представлениям, должны быть у танцовщиц. Не мускулистые и мозолистые, а довольно нежные, пухлые, с широкими короткими ступнями. Не ими девица на хлеб зарабатывает! А другим местом!

Закрепляю браслет на толстенькой щиколотке — еле-еле застегнула. Жмет, конечно... Куда такой лапе такая изысканность...

Девица заходится от счастья.

Энсли снова берет ее за ступню, которая помещается в его большой ладони почти полностью, приподнимает, и разглядывает.

— Красиво! — изрекает, наконец, и добавляет — Прекрасные жемчужины для прекрасной жемчужины.

П-фф! Комплимент уровень бог!

Девица делает вид, что смущена похвалой, жеманится и кокетничает. И тоже любуется браслетом.

— Не повезло тебе с женой! — изрекает и добавляет — Даже мы слышали об этом!

Энсли перестает улыбаться, и срывает браслет с лапки прелестницы со словами:

— Он тебе мал! Другое подарю!

Жемчужины разлетаются по комнате.

Девица испуганно ойкает.

— Собирай! — велит мне "господин".

Ползаю по полу, разыскивая раскатившиеся бусины.

А Энсли валит свою пассию на постель, гладит ее тело, и что-то тихонько говорит на ухо. Мне не слышно, что, но пассия ржет.

Собрала почти все бусины, кроме одной. Где же она? Неужели под кровать закатилась?

А на кровати буйство страсти — обнимашки, тисканья, глаженья...

Однако...Фаларион так и не целует белоликую, и не дает целовать себя. Мне, девушке из другого века, это кажется правильным — на лице танцовщицы столько белил и румян...А на губах толстый слой жирной, не стирающейся красной помады. Из чего делают косметику в средневековье? Из всяких опасных химических элементов. Но Энсли не может так думать! Он с химией не знаком, как и все в эти века.

И еще замечаю, что Фаларион гладит пышные телеса танцовщицы сквозь ее платье. Ему не хочется касаться ее голого тела. Противно, что ли? Тогда, зачем? Что бы я ревновала?

П-фф! Еще чего!

Девица лежит недвижимо, и ... Похрапывает? Энсли ей снотворного подсыпал, что ли?

Муж садится на постели.

— Все собрала? — спрашивает он.

— Одной нет!

— Ищи!

И скидывает с кровати спящую подругу, тело которой с грохотом падает на пол. Я испуганно вздрагиваю, от неожиданности. А она даже не просыпается!

— Эй, кто-нибудь! — кричит муж, и в покои сразу же входит слуга.

Я быстро сажусь на задницу — типа, просто так сижу на полу. Жарко мне, может.

— Уберите ее! — приказывает Энсли, показывая на танцовщицу.

Появляются еще слуги, и уносят храпящее тело.

Мы с мужем остаемся одни.

После того, как спящую тушку танцовщицы выносят из комнаты, мы с мужем остаемся вдвоем.

Он продолжает пить, сосредоточенно нахмурившись — думает, о чем-то.

Я так и сижу на полу. Очень хочется узнать, что выяснилось о покушении на императора. Неуместно спрашивать, после Фаларионовских издевательств, но очень хочется. Спрашиваю:

— Что с расследованием?

Энсли морщиться и машет рукой — забей, типа.

— Я думаю, это дело рук императрицы! — говорю я, и, на всякий случай, добавляю — Просто так думаю. Интуицая!

Энсли выныривает из размышлений, и смотрит на меня.

— Иди сюда! — произносит он.

— Зачем? — холодно интересуюсь я.

— Я сказал — сюда! — рявкает муж, и хлопает ладонью по кровати. Как собаке.

— Что бы ублажать, как ублажала эта крашеная шлюха? — шиплю я — Не буду, хоть убей!

— У меня с ней ничего не было! Сама же видела!

— Мне какое дело! Унижал перед проституткой, прислуживать заставил, ползать! И этого достаточно!

Пытаюсь сдержать слезы. Не хватало еще реветь перед этим…!

— Не подчиняешься? — ухмыляется Фаларион.

— Да, не подчиняюсь! Хватит надо мной издеваться!

Вскакиваю, и охнув падаю — ногу отсидела — на Энсли...

Он меня ловит, и сажает к себе на колени.

— Уйди! — ною я, и морщусь от боли.

— Что случилось? — непонимающе смотрит муж.

— Ничего! — рявкаю я. Боль в ноге прошла, пытаюсь встать, но стальные объятия Фалариона не дают.

— Отстань от меня! Отпусти! — кричу, бьюсь в его руках, а затем начинаю лупить кулаками — куда попадаю. По груди, плечам, голове... Стараюсь по лицу, но Энсли уворачивается, хватает за руки, и прижимает меня к себе еще сильнее.

— Отвали! — мычу ему в грудь.

Отпускает. Вернее, отбрасывает на кровать рядом с собой.

Я совсем выдохлась. Скандалить нет сил. И встать сил нет. А вот слезы есть — скатываются по щекам крупными горькими каплями.

Запястья, за которые держал меня Фаларион, больно ноют. Всхлипываю, и говорю:

— Только и умеешь, что издеваться, да насиловать! Слабую женщину! Круто, да!

— Ну и горазда ты врать! — произносит муж — Будто никогда по согласию не было!

И ржет.

Я даже плакать перестаю. У Валери что-то было с этим извергом по согласию? Ну да... Они ж женаты... Любили, наверное, друг друга раньше... Боже, как можно этого злодея любить?

Энсли перестает смеяться, и серьезно спрашивает:

— Зачем ты вчера надела мой подарок?

С удивлением замечаю, что он не пьян. Притворялся, что ли? Зачем?

Как бы я не злилась, помню, что надо с ним помириться.

— Хотела наладить отношения!

— Почему вдруг?

— Надоело ругаться!

Энсли опять смеется.

— Надо же! — произносит он — После всего, что писала принцу, верится с трудом!

— Это было давно! — говорю я — Теперь мое мнение изменилось!

— Последнее письмо мы перехватили две недели назад! — замечает муж.

Да что б тебя! Ну, Валери! Все портит!

— Не хочешь мириться? — сердито спрашиваю я — Желаешь и дальше враждовать? Самому не надоело?

— Я хочу тебя убить! — заявляет этот злодей, хватает меня, и снова сажает к себе на колени.

Убить! Напрасно стараюсь...

— Или хочу обнять! Не понимаю... — вдруг заявляет Энсли, и в его голосе страдание.

Страдает от того, что не понимает? От того, что не может справиться с эмоциями, желает обнять ту, которую хочет убить?

Он захватывает мои губы своим ртом. И целует, жадно, страстно, словно голодный...

Пытаюсь сопротивляться, пытаюсь кричать...

— Тише, – шепчет он – тише!

И снова целует меня.

Его сильные и ласковые руки гладят меня. Его руки, его губы, его язык. Уже мягко и нежно. Не пугающе.

Знает, что делает... Умеет любить.

Его ладони с напором скользят по моей спине — и ласкают, и держат, что бы не сбежала.

А я и не хочу сбегать...

Даже такой малости, капли нежности, немного ласки мне хватает, чтобы загореться как свечке. И поплыть, в жаркой истоме желания, как воску...

Теперь я Энсли понимаю – его отношение к Валери. Тоже ненавижу его, как человека, и хочу, как мужчину...

Энсли, не вставая, скидывает халат, под которым ничего нет. Совсем ничего. Его горячая твердая плоть, не сдерживымая тканевыми оковами, прижимается к моему телу.

Его ладони ложатся мне на плечи, потом двигаются вниз... Происходит маленькая заминка — ночнушка застревает, путается на руке чуть выше локтя. Энсли быстро устраняет затор, легкая ткань скользит по моей груди, по ягодкам — которые стали очень чувствительными, и отреагировали на это дуновение сладкой болью — и по животу, вызывая внутри легкую приятную дрожь предвкушения.

Сижу на муже почти полностью голая — только ночнушка лежит легкой скрученной тряпочкой на моих бедрах.

Теперь я уже не испытываю стыда и не беспокоюсь о том, чтобы не показывать удовольствие. И продолжаю стонать, умоляя его прикоснуться ко мне, войти в меня...