— Никто! Танцовщица покончила с собой. Из-за неразделенной любви к Императору.

Что?

— Это неправда! — вскрикиваю я, не в силах сдержаться — Я видела ее лицо, ее ужас!

Энсли поворачивает голову и смотрит на меня в упор. Его глаза — два осколка льда.

— Ты хочешь, чтобы продолжали обвинять принца?

Я осекаюсь. В горле встает ком.

— Нет! — отвечаю упавшим голосом.

Я знаю точно, что виновата императрица, но доказательств у меня нет. И знаю, что сказать это вслух — значит подписать себе смертный приговор.

— Вот и хорошо! — заключает муж. Затем, он обращается ко мне так, словно мы одни в комнате, будто мы не ссорились, и будто он не выгонял меня из поместья:

— Я приехал забрать тебя. Пора домой.

— Я не поеду! У меня еще есть дела.

— Какие? — в его голосе слышится откровенная насмешка над моей жалкой попыткой сопротивления.

— Мне нужно в библиотеку! — выпаливаю первое, что приходит в голову.

Муж усмехается, и обращается к Альену:

— Принц, где у вас библиотека? — он делает паузу, а затем его лицо озаряет хищная улыбка — Ах, да! Я помню!

Энсли делает два быстрых шага, хватает меня за руку (его хватка — как стальные тиски), и властно тянет за собой из комнаты.

— Пошли! — бросает он, и я, спотыкаясь, вынуждена следовать за ним, оставляя униженного Альена одного, среди его прекрасного, но бесполезного оружия.

Энсли не говорит ни слова, пока тащит меня по коридорам дворца. Его хватка на моей руке — как стальные тиски, не оставляющие ни единого шанса вырваться. Я спотыкаюсь, пытаясь угнаться за его широким яростным шагом, мое сердце колотится в груди от смеси страха, унижения и ликования — он пришел за мной, и хочет вернуть!

Наконец Энсли останавливается перед высокими двустворчатыми дверями из темного дерева и толкает их. Мы оказываемся в библиотеке.

Здесь пахнет старой бумагой, выделанной кожей и пылью веков. Высокие, уходящие во мрак стеллажи заставлены тысячами книг в толстых переплетах. Единственный свет пробивается сквозь огромные арочные окна, и в его лунном луче танцуют столбы пыли. Посреди зала стоит массивный дубовый стол, заваленный свитками и раскрытыми фолиантами.

Энсли захлопывает за нами дверь, и звук гулким эхом разносится в тишине. Он не отпускает меня, а, наоборот, разворачивает к себе и с силой толкает, прижимая к одному из стеллажей. Книги впиваются в мою спину сквозь тонкий атлас платья.

— Пусти! Что ты делаешь? — шиплю я, пытаясь оттолкнуть его, но он словно вылит из камня.

— Библиотека! — его голос звучит как низкий, опасный рокот — Как ты и хотела.

Он наклоняется, и его лицо оказывается рядом с моим. В полумраке его глаза кажутся почти черными, в их глубине полыхает огонь.

— Или ты надеялась, что принц составит тебе компанию для чтения? — цедит он, и каждое слово пропитано ядом ревности.

Я молчу, потому что знаю — любой ответ лишь подольет масла в огонь.

И он не издает ни звука, но его молчание страшнее крика. Он смотрит на меня долго, изучающе, словно решая, сломать меня, придушить, или…

А затем он меня целует.

Это поцелуй-наказание, поцелуй утверждение права. Его губы требовательные и жесткие, он врывается в мой рот, не прося, а забирая. Я пытаюсь отвернуться, сопротивляться, но он одной рукой обхватывает мой затылок, запуская пальцы в волосы, а другой прижимает мои бедра к себе так, что я чувствую всю его твердость, всю его ярость, превратившуюся в голодное вожделение.

Яд обиды смешивается в моей крови с пламенем желания. Я ненавижу его за эту грубость, за его собственничество, и, в то же время, мое тело, предав меня, откликается на этот дикий, первобытный напор.

Мои руки, что упирались ему в грудь, слабеют, и просто лежат, как безвольные ласковые зверьки; пальцы сами собой сжимают плотную ткань его камзола. Мой стон сопротивления тонет в его поцелуе, превращаясь в нечто иное.

Он отрывается от моих губ, его дыхание опаляет мою кожу. Не говоря ни слова, он находит застежки на моем платье. Раздается тихий треск рвущейся ткани, но мне уже все равно.

Холодный воздух библиотеки касается обнаженной спины.

А затем он подхватывает меня на руки, легко, словно я ничего не вешу, и одним движением опускает на стол. Книги и пергаменты с шорохом разлетаются в стороны, несколько тяжелых свитков с глухим стуком падают на пол. Гладкое полированное дерево стола холодит кожу.

— Энсли! Сюда могут войти! — со страхом вскрикиваю я, пытаясь подняться.

— Тихо! — рявкает он, и положив руки мне на плечи, с нажимом опускает обратно.

Я лежу среди хаоса из древних знаний, мое изумрудное платье задрано до бедер, мои ноги широко раздвинуты, моя плоть бесстыдно распахнула лепестки, открываясь его взору. А он стоит между моих ног, нависая сверху. Лунный свет падает на его лицо, и я вижу в его глазах не просто похоть, а голод. Голод, который я не видела раньше.

— Два года, Валери! — хрипло говорит он, расстегивая свой пояс — Два года я думал о том, как ты будешь лежать подо мной вот так.

Он срывает с меня остатки платья, отбрасывая его в сторону. Его взгляд пожирает мое тело. А затем он склоняется и целует меня снова, но на этот раз иначе — медленно, глубоко, словно исследуя, пробуя на вкус. Его руки скользят по моим бедрам, животу, груди, и мое тело изгибается навстречу, моля о большем. Вся моя гордость, вся моя злость и страх быть застуканными посторонними, испаряются, оставляя лишь звенящую, отчаянную потребность в нем, в его ласках.

Его ладонь скользит по моей плоти, пальцы переберают лепестки, находят возбужденную жемчужину...

— Ах! — вскрикриваю, дрожа всем телом.

— Ты такая мокрая! — бормочет Энсли — Кого ты так желаешь? Меня или его?

И входит в меня одним мощным, глубоким толчком, и я вскрикиваю, вцепляясь в его плечи. Это не нежность, это буря. Он движется быстро, яростно, словно пытаясь выбить из меня память о годах нашей ненависти, об Альене, о каждом мужчине, который смел на меня посмотреть.

Стол под нами скрипит в такт его движениям. Я запрокидываю голову, мои волосы смешиваются с древними письменами пергаментов. Я не слышу ничего, кроме нашего тяжелого дыхания, стонов, которые срываются с моих губ, и шелеста бумаги под моими ладонями.

— Смотри на меня, Валери! — приказывает он, и я открываю глаза. В его взгляде — шторм, и я тону в нем, позволяя волнам желания нести меня.

Сквозь пелену жаркой туманной похоти слышу стук в дверь. И Энсли слышит, и замирает, оставшись во мне.

— Валери! — раздается приглушенный дверью голос Альена — С тобой все в порядке?

Энсли шумно вздыхает и делает толчок.

— Валери! — не унимается принц — Ответь, или я войду!

Чертов Альен! Решил изображать героя, спасающего меня от жестокого мужа!

Который снова продолжает двигаться, все также яростно и сильно.

Господи! А если принц, и правда, зайдет?

— Все хорошо! Мы разговариваем! Не мешай! — кричу я.

И пытаюсь освободиться, сесть. Но Энсли не дает, зажав меня в стальных объятиях.

— Что такое? — тихо произносит он — Боишься, что нас застукает твой любовник?

Мне удается освободить руку, и, шипя, как рассерженная змея, оцарапать Энсли щеку. Он тоже шипит, от боли, и кусает меня в шею.

Я вскрикиваю.

— Точно все в порядке? — слышится голос Альена.

— Да! — ору я злым голосом.

— Иди к черту, Альен! — рявкает Энсли, вонзаясь в меня с новой силой.

Он ускоряет темп, и мир сужается до одной точки — до ощущения его внутри меня, до его рук, сжимающих мои бедра, до его имени, которое я шепчу как молитву и как проклятие. Теперь мне все равно и на Альена, и на весь мир.

Кажется, что скрипит открывающаяся дверь, кажется, что в темное помещение проник луч света. Мне все равно... Мне совершенно все равно, если на нас кто-то смотрит.

Волна наслаждения накрывает меня, такая сильная и ослепительная, что я кричу, выгибаясь на столе.