Стол теперь накрыт белоснежной скатертью, а сам завтрак подан на тонком фарфоре с серебряными приборами. Все блюда небольшие, словно созданные для того, чтобы лишь раздразнить аппетит, а не утолить голод.

Два яйца всмятку в серебряных подставках, к которым прилагаются тончайшие, как лепесток, тосты из белой муки, которые нужно макать в нежно-персиковый желток.

Маленькие, теплые булочки из белоснежной муки с начинкой из толченых «солнечных ягод» — кисло-сладких плодов, растущих только на южных склонах Туманных гор. Сверху они покрыты тончайшей сахарной глазурью с лепестками лугоцвета.

В маленькой креманке из дымчатого стекла — густой крем из парного молока коз, взбитый с ложечкой засахаренного верескового меда и щепоткой дробленого миндаля.

Небольшая гроздь крупного, почти прозрачного винограда, который славится тем, что никогда не оставляет косточек и тает на языке, оставляя послевкусие лесной росы.

В чашке из тонкого фарфора — горячий чай, в который добавлены листья мяты и ромашки, подслащенный медом.

Однако, мое пиршество прерывает слуга, сообщающий, что господин ждет меня на площади перед домом.

Что злодею опять надо?

Да какая разница! Любая встреча с супругом не несет ничего хорошего!

— Я завтракаю! — отвечаю важным тоном — И бежать по первому зову генерала не собираюсь! Если что-то надо, пусть явиться сам!

И тут же понимаю, что лучше Энсли у меня не бывать — мало ли, что у него опять на уме...

— Пожалуй, схожу! — сообщаю слуге, и отправляюсь вслед за ним на крыльцо.

Где и нахожу супруга, расхаживающего по мрамору портика. А перед ним, на площади, выстроились рядком несколько слуг.

Энсли окидывает меня надменным взглядом, и произносит:

— Эти люди говорят, что позавчера Ваша служанка, которую Вы, моя дорогая супруга, нынче уволили, заходила в винный погреб, используя личный ключ. Зачем, позвольте спросить?

Позавчера! Позавчера меня здесь не было, и я не знаю, что, кроме отравления лошади, натворили Валери и ее служанка.

— Слуги врут? — не унимается Энсли.

Слуги смотрят на меня с осуждением. Ждут, что я начну отпираться, а они будут меня уличать. И Фаларион, с едва заметной ухмылкой, тоже этого ожидает.

— Дорогой супруг! — говорю со смиренным видом — Как помните, после моего падения в пруд я едва не умерла. Обошлось, но возникли проблемы с памятью. Не помню, посылали ли я Мирту в погреб, а если посылала, то зачем. Вполне возможно, что она туда ходила — Ваши преданные слуги не стали бы врать! Но зачем — увы, я забыла!

И поглядываю на Энсли сквозь ресницы. В его взоре мелькает удивление, а затем недовольство. Валери бы устроила истерику и скандал, поэтому, генерал удивлен моей разумной покорностью.

Взмахом руки отсылает слуг, которые уходят с тем же видом оскорбленной невинности, с каким и стояли. Видимо, они тоже разочарованы отсутствием скандала.

— Что опять задумала? — спрашивает Фаларион, сверля меня недоверчивым взглядом.

— Не понимаю, о чем ты! — невинно бормочу в ответ.

— Видимо, я недостаточно тебя наказал! — продолжает ярится от моего необъяснимого смирения муж.

— Какое же это наказание, милый? — ласково улыбаюсь — В кои-то веке муж обратил внимания на жену, и возжелал ее!

Похоже, Энсли обескуражен моим бесстыдством, и не знает, вру я, или действительно рада его "ласкам". И собирается сделать привычное — схватить меня, и шваркнуть об стену. Но я уворачиваюсь и отскакиваю.

Нашу "милую" беседу прерывает обеспокоенный Айк, доложивший, что на карету принцессы Ханзийской напали, а ее саму похитили, о чем сообщил добравшийся до поместья генерала раненый кучер.

Меня это известие не удивляет — знала, что так будет, хотела Камилу при отъезде предупредить, но передумала, из-за ее отказа мне помочь.

Фаларион сверкает в мою сторону злым взглядом, и бросается спасать любимую принцессу. А его жена, принцесса нелюбимая, возвращается в свои покои.

Энсли не будет целую неделю! Камилу, которая отделалась испугом, он спасет, проводит до столицы, и погостит во дворце императрицы, где и обитает принцесса, несколько дней.

Я же, в его отсутствие, стану хозяйкой поместья, и буду наслаждаться относительной свободой и безопасностью. Вот счастье-то!

Первым делом велю тем слугам, что пытались уличить меня во лжи, перебрать все вино в погребе — попробовать из каждой бочки, на предмет выяснения, какое отравлено, а какое нет. Алкоголю от этого ничего не будет — напиток наливается с помощью краника. А вот пробовальщикам... Кто-то из них может умереть от яда. Или с перепоя.

Ну в самом деле! Не выливать же все вино! Это слишком убыточно! Генерал приказал бы то же самое, если бы его не отвлекло похищение принцессы, и если бы он не покинул поместье. А раз мужа нет — главная я, и никто не смеет меня ослушаться. Так что, любители вывести госпожу на чистую воду отправились в погреб рисковать жизнями.

Весь следующий день я занималась исследованиями — бродила по дому и усадьбе, изучая, что где есть, и как выглядит.

Кабинет мужа, его покои, и оружейная комната закрыты, а больше в доме нет ничего примечательного. Пойду осматривать фазенду!

Подъезд к усадьбе начинается с массивных ворот из черненого кованого железа, чьи витые прутья сплетаются в сложный узор, в центре которого красуется герб владельца, генерала Фалариона – дубовый лист. Ворота эти держатся на двух исполинских столбах из грубо отесанного серого гранита, заросших у основания мхом и диким плющом, что свидетельствует об их древности.

От ворот к господскому дому ведет широкая аллея, высыпанная светлым, утрамбованным гравием, который приятно шуршит под колесами карет и копытами лошадей. Она настолько просторна, что на ней могут свободно разъехаться два встречных экипажа.

По обе стороны этой аллеи раскинулся старинный парк — ухоженный, но сохранивший свою первозданную прелесть. Вековые дубы и стройные липы создают тенистый свод над дорогой, а между ними виднеются фигурно подстриженные кусты тиса в виде зверей и геометрических фигур. У подножия деревьев разбиты пышные клумбы, где благоухают алые и белые розы, высокие лилии и фиолетовые ирисы, наполняя воздух сладким, дурманящим ароматом. Насколько я знаю, парком и цветами занимается садовник, под руководством Валери. Не так уж она и бесполезна!

Аллея заканчивается у широкой круглой площадки перед крыльцом господского дома. Площадка вымощена крупными гладкими плитами, уложенными в виде расходящихся лучей, и служит местом для остановки и разворота экипажей. Сам дом — это внушительное двухэтажное строение из серого камня, потемневшего от времени, с высокой черепичной крышей и узкими стрельчатыми окнами. По его стенам вьются плети темно-зеленого плюща, почти достигая крыши.

А вот все хозяйственные постройки предусмотрительно вынесены за дом, чтобы не нарушать парадный вид и покой господ. Там, скрытый от глаз, раскинулся целый городок, образующий отдельный просторный двор.

Сразу бросается в глаза длинное, приземистое здание конюшни, сложенное из камня и темного дерева, откуда доносится конское ржание и пахнет свежим сеном и дорогой кожей. Рядом с ней находится кузница — небольшое закопченное строение. Даже издалека слышен ритмичный стук молота о наковальню, а из открытых дверей вырываются яркие всполохи огня и тянет запахом раскаленного металла и угля.

Чуть поодаль стоят несколько более солидных каменных зданий с узкими, зарешеченными окнами — это оружейные, где хранятся доспехи и оружие для гарнизона. Кроме них, здесь расположены и другие хозяйственные постройки: высокие амбары для зерна, птичник, дымящая трубой пекарня и глубокий ледник для хранения припасов. И еще куча каких-то сараюшек. Весь этот комплекс живет своей жизнью, обеспечивая усадьбу всем необходимым.

Прохожусь там и удивляюсь — все сараюшки под замком! Что такого в них хранят, что надо запирать?