Прогуливаюсь и к воротам — проверяю утверждение тети Лизы, что Валери запрещено покидать усадьбу. И убеждаюсь, что это так. Стражники, стоящие у ворот, преграждают мне путь.

Усадьба, конечно, хороша, но само бывшее мое поместье еще лучше. Земли обширны, и на них расположены леса и луга, бурные реки с водопадами и тихие озера. А еще горы, и чистенькие пасторальные деревеньки — тетя Лиза постаралась, напихав в мои владения всякой красоты.

Когда когда-нибудь я оседлаю лошадь, и отправлюсь обследовать эти чудесными места — пешком их не обойдешь и за неделю. Когда-нибудь, когда научусь ездить верхом. Что же касается запрета - а я его обойду!

Но, нужно убедиться, что тайный ход из усадьбы действительно существует. С большим трудом — хорошо замаскировано — нахожу. Пока пользоваться им не спешу — мне и в поместье нормально, в отсутствии мужа.

Затем, отправляюсь на кухню, и составляю с поваром меню на целый месяц — Валери, не смотря на напряженные отношения с мужем, женскими делами хозяйки усадьбы занималась.

На следующий день в поместье прибывает портниха с двумя помощницами, и мы с ними принимаемся готовить новые наряды — выбираем фасоны и ткани из привезенного женщинами каталога.

Когда с меня снимают мерки, в покои является Фаларион, чем удивляет меня до такой степени, что я спрашиваю:

— Энсли? Почему ты так рано вернулся?

Он должен быть в столице неделю! Должен любезничать с Камилой, и встречаться с императором!

Потом спохватываюсь и добавляю:

— Принцессу освободили? С ней все хорошо?

И торопливо натягиваю платье на тонкую сорочку, в которой я измеряюсь. Ибо этот демонюга уставляется на полупрозрачное облачение с интересом.

— У Камилы все в порядке! — произносит муж с довольной улыбкой, и неожиданно обращается к портнихе — Мне тоже нужен новый наряд!

Портнихи озабоченно переглядываются.

— Не шьете мужское? — уточняет Фаларион.

Женщины объясняют, что шьют, но мерки снимают подмастерья — мужчины. А для незамужних девиц, коими они являются, трогать посторонних господ неприлично.

— Попросите Ваших личных слуг или супругу! — предлагает главная портниха.

Я не успеваю отказаться, как Энсли произносит:

— Конечно, жена! Приступай!

Встает и раскидывает руки. Не соглашаюсь:

— Я не умею!

— Что там уметь? — вопрошает муж.

— Никогда не измеряла мужчин!

— В первый раз? — цинично усмехается Энсли — Я научу! Давай! Долго мне так стоять?

Делать нечего. Беру портновский метр, и подхожу к мужу. Швеи деликатно отворачиваются. Боже! Что в этом неприличного? Ох уж это Средневековье!

Осторожно обхватываю грудь Энсли, стараясь не прислоняться, но руки соприкасаются с упругими мышцами, перекатывающимися под обтягивающей его тело одеждой. И, совершенно не к месту, в моей голове появляются воспоминания — обнаженный мускулистый торс мужа, покрытый капельками влаги...

Энсли слегка наклоняет голову, и смотрит на меня нахальным взглядом, что не способствует изгнанию порочных мыслей из моей головы.

— Ты же посетовала, что я редко уделяю тебе внимание! — негромко говорит он, почти касаясь губами моих волос — Вот я и вернулся... уделить...

От близости горячего сильного тела, от дыхания, обдающего жаром мою кожу, и от будоражащих слов, зарождаются знакомые ручейки желания...

— Запомнила размеры? — звучит над ухом бархатный баритон — Пора спускаться вниз!

Это он зря сказал! Потому что я вспомнила и другое, то, что связано с этими словами — "спуститься вниз".

Боже! Зачем я дразнила Фалариона, и врала, что мне понравилось то, что он делал со мною той ночью?

И что он собирается сделать этой?

Решительно отступаю, кидаю метр на стол, и говорю:

— Не могу больше! Устала! Генерал, попросите своих слуг помочь Вам!

Фаларион опускает руки и, перестав усмехаться, произносит:

— Императрица решила отпраздновать спасение принцессы Камилы, и созывает гостей на торжественный ужин! Тебе, — показывает на меня — тоже велено быть!

— Мне? — изумляюсь я.

Не смотря на принадлежность к императорской семье Валери, как вышла замуж, при дворе бывала редко — ее там не любили и осуждали.

— Собирайся! — не обращая внимания на мое удивление командует Энсли.

— Но... Как я пойду с таким лицом? — недоумеваю я.

— Замажь чем-нибудь! — пожимает плечами муж. Ему, похоже, все равно.

— Я не пойду позорится! — заявляю и добавляю — А для тебя такое отношение не позор? К женщине, жене, принцессе, племяннице короля!

Швеи совсем стушевались от присутствия при скандале супругов.

Мне на них пофиг, Энсли тоже. Мы никого не замечаем, кроме друг друга, и ненависти, которую, кажется, можно резать ножом — так осязаемы и тяжела эта тяжелая обоюдная хмарь.

— Принцесса заслуживает другого? — с ленивым презрением произносит Фаларион и добавляет — К тому же, тебя не били, а повреждения — случайность. Я не хотел таких последствий.

Вот демонюга! Не хотел он!

— Не поеду во дворец! — заявляю, и отворачиваюсь.

— Посмеешь отказать императрице? — интересуется муж, добавляет — Час на сборы!

И направляется к выходу.

— Не успею за час! Мне даже надеть нечего! — кричу в спину супругу.

На сборы уходит два. Хорошо, что швеи еще тут — они наспех исправляют самые значительные недостатки одного из нарядов Валери.

Спешка в таком важном деле — плохая идея. Портнихи то и дело колют меня иголками, а потом кланяются до земли и просят прощения, что отнимает много времени... Таня притаскивает жаровню и щипцы для завивки, и тоже, случайно, прикладывается ими, раскаленными, к моему телу. И мною отругана — кто просил щипцы? Я не собираюсь делать кудри!

Наконец, мой образ почти завершен. Я стою перед высоким, вставленным в потемневшую от времени серебряную раму зеркалом, и Таня делает последние штрихи, застегивая крошечную жемчужную пуговку.

На мне бледно-розовое шелковое платье, цвета едва распустившегося пиона. Тончайшая ткань струится по телу, прохладная и легкая, как утренний туман. По всему платью идет едва заметный, вытканный серебряной нитью узор из стилизованных лилий, которые мерцают при каждом движении. Фасон платья — само кокетство и сдержанность: обнаженные плечи и изящная линия ключиц привлекают взгляд, но вырез на груди довольно высок, оставляя простор для воображения.

Мои волосы, густые и золотистые, сегодня просто распущены. Они волнами спускаются по спине, и лишь две тонкие прядки, взятые ото лба, соединены на затылке и закреплены изящной заколкой, не давая волосам падать на лицо.

Из украшений, которых у Валери оказалось целых три ларца, я выбрала самое скромное - не хочется походить на новогоднюю елку. Мой выбор падает на чистое, благородное сияние жемчуга: тонкая нитка идеально круглых жемчужин на шее, маленькие серьги-капельки в ушах и такой же тонкий браслет на запястье. Они не кричат о богатстве, а лишь деликатно подчеркивают белизну кожи.

К платью полагается тяжелая накидка из бархата того же розового оттенка, подбитая белым мехом, но я не хочу ее надевать. Она скроет всю легкость и изящество платья.

Осталось накраситься — вернее, замазать синяки. Косметика у Валери есть — пудра, румяна и помада, разных оттенков. А больше — ничего. Приходится использовать что есть, стараясь не превратиться ни в бледного Пьеро, ни в румяную матрешку.

Накидку не надеваю, хотя вечер, и на улице прохладно (ее несет в руках Таня, которая будет меня сопровождать) — хочу, чтобы злодей-муж оценил, любви какой красавицы лишился.

Похоже, оценивает — окидывает взглядом с головы до ног, мешкает, спускаясь по ступенькам, и не ругает за долгие сборы.

Сам он тоже принарядился — в парадный мундир из плотного темно-синего сукна, который сидит на нем как влитой, подчеркивая ширину плеч и делая его фигуру еще более внушительной и властной. Мундир богато расшит серебром: по высокому стоячему воротнику и обшлагам вьются дубовые листья — символ силы и стойкости. Ряд блестящих серебряных пуговиц с гербом его дома спускается от горла до самого пояса. На плечах — тяжелые серебряные эполеты, которые делают его похожим на статую полководца, сошедшую с пьедестала.