Бороды у них были выложены серебром и золотом, каждая была произведением искусства. Лишь отмеченный богом Бурдаром мог добиться чести приложить к ним свой труд. Скьель, как я лично считал, был великолепным мастером. Но он разве что помогал в отделке Великого Зала.

Столы тянулись через весь зал. Длинные, общие, тяжёлые, так плотно пригнанные к каменному полу, будто их не поставили, а вырубили из единого пласта. Стулья такие же. Без спинок, без мягкости, без человеческих глупостей. Сел, ешь, пей, слушай, спорь. В Медном Горне не было короля, и сам зал это подчёркивал. Никакого трона. Никакого возвышения. Только один стол у дальней стороны оставался полупустым. За ним обычно сидели старейшины. Остальные туда не лвались не потому, что запрещено. Просто из вежливости. А ни разу не сказанные вслух правила приличия у дварфов нередко крепче вырезанного на серебряной плите закона.

Свет в зале был хороший. Не праздничный, а надёжный. Бронзовые чаши с горящим желе, подвешенные на бронзовых цепях. Фонари с полированным обсидианом вместо зеркал для усиления света в глубоких, отделанных медными украшениями нишах. Медь, крадущаяся рублеными геометрическими узорами, складывающаяся в руны, поблёскивала на полированных углах столов, на каменных чашах с едой, на стульях, даже на бородах, уже смазанных маслом после бани. Всё тёплое, тяжёлое, густое. Никакого уюта в человеческом смысле. И всё же уютней я места не видел.

Пахло тоже правильно. Похожим на крабовое мясом камнежора. Сыром. Острыми соленьями. Кисловатым пивом. Мокрой шерстью. И немного каменной пылью. После вони наружного мира, после химического смрада прыгунков, после пота под кольчугой это било в голову не хуже самого пива. Запах дома. Тяжёлого, шумного, сытного, но дома.

Я шумно сглотнул слюну. Кстати, поесть бы уже давно не помешало.

На столы уже выставляли еду. Огромные блюда с жареными пластами мяса. Колбасы из грибной массы, жира и чего-то такого, о чём лучше не спрашивать, пока жуёшь. Плоские лепёшки из съедобного мха и грибной муки. Миски с жирненькими, хрустящими и мягкими внутри личинками, обжаренными на рунной плите, с солью и пряностями. Таким уже не страшно угощать гостей. Куски шляпогрибов, тушённых в густом тёмном соусе.

И, конечно, пиво. Бочонки. Кувшины. Кружки. Небольшие, большие и совсем уж правильные. Размером с меня.

Это не тягучая вязкая субстанция, которую мы налили себе в походные кружки перед выходом. Нет, это просто вкусный напиток, который можно пить много и от которого только сытнее и веселее. Вроде фанты. Только палитра цветов побогаче.

В Великом Зале всегда были люди. Кто-то приходил часто, кто-то реже. Иногда целыми родами, отмечать удачную работу или начало новой. Иногда сюда набивалась чуть ли не вся цитадель, например после сбора урожая. Но дварфы тут были всегда. Шум уже поднимался под своды. Не пение пока, а тот добрый предгрозовой гул, который бывает, когда сотни дварфов собираются в одном надёжном месте. Дварфы ели. Дварфы пили пиво. Дварфы хохотали громко и гулко, будто каменные ядра высыпались на огромный лист медной брони. Дварфы спорили.

Я почувствовал спокойную радость, разливающуюся в груди. И посмотрел на улыбающегося, похохатывающего от удовольствия Белозуба. И понял, что и сам веду себя так же.

— Хорошо! — сказал Белозуб.

— Хорошо! — сказал я.

Мы схватили кружки, уже полные пивом.

Грим, наконец сменивший лицо с угрюмого на спокойно-радостное, встал и озвучил древний дварфийский тост:

— И подняли они кубки! — крикнул он.

Сделал короткую паузу, чтобы мы успели вскочить. И одновременно сдвигая кружки вместе, хором продолжили:

— Сказали они! Скьель!

Да, вот такое у меня теперь имя. Что-то вроде «Будем». Только ближе к «Веселитесь». Ладно, вон Грим вообще Угрюмый, а некоторых зовут Копьё или Кирка. Разве что у дворянских родов, которые у дварфов тоже есть, хотя и своеобразные, имена чаще двухсложные и с претензией.

Я вливал в себя пенистый напиток, пахнущий землей и дорогим сыром, чувствуя, как будто внутри медленно распрямляется какой-то болезненно сжатый комок. А потом осторожно вытер губы, проверив, не намочил ли бороду, и расхохотался, вдруг утонув в искрящейся радости.

Вообще, пир у дварфов — штука душевная. Не заметишь, как уже сидишь, широко расставив ноги, локти на столе, кружка в руке, и орёшь вместе со всеми какой-нибудь старый, бессмысленный и очень важный припев. Кто-то уже бил ладонями по столу, выбивая ритм. Кто-то спорил о том, чей род первым дошёл до Медного Горна и кто, стало быть, имеет больше прав выбирать песню. Белозуб, успевший уже обсушить кружку наполовину, ржал гулко, как медный баррель, и рассказывал всем сразу, как Хедди героически сражался за свой сапог. Это было и смешно, но ничуть не умаляло чести Хедди. Хедди в ответ орал, что сапог был совсем новый и на его месте так бы сражался каждый. Дварфы хохотали и, посовещавшись, пришли к выводу, что если проявлена доблесть, то не важна её причина.

Потом Торв Белозуб запел. Он был одним из лучших запевал в цитадели, поэтому даже на соседних столах притихли. Только обычно он обожал боевые и грустные песни. Не знаю, как в других цитаделях, но в нашей боевую легко отличить по обращению к местному богу войны. Обычно его называли Кхар-Гхрим, Гнев Щита, но строгого канона тут не было. Просто так привычнее. Во время обязательных для всех, включая женщин, тренировок с оружием учили двигаться и действовать под вопли: «Кхар-Гхрим! Шире шаг! Кхар-Гхрим! Выше щит!» Постепенно само слово стало превращаться в аналог русского мата, только с оттенком божественности.

Может, поэтому Торв их и любил. Однако, против ожидания, сейчас он запел песню, которой начинают попойки. Весёлую, застольную, но по-дварфийски. Припев подхватили сразу с трёх столов. Половина слов — про новый проход, оказавшийся ловушкой Старого Врага, четверть — про пиво, остальное — про бороды, верность и то, что в тесном строю умирать, конечно, неприятно, но зато не один. На людской слух, наверное, просто ор и гул. Но мне, уже слегка поддатому и очень довольному, казалось, что это и есть музыка мира, если мир сделан из камня, бронзы и упрямства.

Я двинулся вдоль стены, мимо столов, где уже кто-то спорил о старых проходчиках, мимо огромной чаши с жареными личинками, мимо двух бородачей, которые обнялись и орали друг другу в лицо от избытка братской любви. В Великом Зале стоял такой шум, что никто особенно не смотрел, куда именно я иду. Да и если бы смотрел, чего тут смотреть? Молодой дварф поднялся, пошёл. Нормально. Пока не блюёт на медные плиты, всё в пределах приличия.

У стола старейшин было чуть тише. Не потому, что там было тихо. Просто там не орали песни. И не смеялись. Мир власти во всех мирах любит тишину.

Я не подошёл сразу. Остановился сперва у одной из колонн, будто пытаясь сообразить, куда дальше. Потом сделал ещё пару шагов, как будто и правда искал ход в нужник. И очень скоро шум пира перестал быть сплошным гулом, а начал распадаться на отдельные голоса.

— ...Ты лагвёрд, Уль из Фейтхол-хейма, потому ты можешь говорить нам. М мы услышали твои слова, — почти рычал один из старейшин. Впрочем, они почти всегда так разговаривали.

— Нет, если вы решили снова послать волокит в ту же рощу! — нависал над ними Уль, так и не снявший доспех. И вот Уль был в ярости. Хотя говорил он хоть и громко, но спокойным тоном, я понял это по сжавшимся кулакам. Дварфы вообще не очень умеют скрывать эмоции.

Старики сидели ко мне вполоборота. Один — Хар Белобород, с длинной белой бородой, заплетённой в три толстые косы. Второй — почти точная его копия, только с заметными залысинами, Кельд Печать. Возможно, я их перепутал. Третий, совсем древний, сидел молча, опершись пальцами о стол, и, кажется, дремал. Его я точно не с кем не перепутаю, Рун Хранящий Память. Местный летописец, но у дварфов эта должность очень важна. Одно его присутствие делало разговор не просто перебранкой за столом, а эпическим моментом который может быть однажды нанесен на каменные стены Галереи Памяти и даже иллюстрирован барельефами.