Я был там.

И при слове Кхар-Дун мне подкатывает тошнота, потому что я помню запах крови внутри тоннелей Эйдскеля. Железом било в нос, вытесняя острую сладкую вонь разложения и тяжёлую, как удар в лицо, вонь нечистот.

И я бы не сказал, что свартскардцы особо растерялись, увидев стену. В конце концов, дварфам не нужны осадные приспособления, ведь у нас всегда есть пара кирок. Так и планировали взять Эйдскель: просто прорубить в него несколько новых проходов.

Нам просто повезло. Нижняя часть стены была из гранитных валунов.

Повезло не только в этом. Меднорук привёл с собой несколько сотен хеймаров из цитаделей, расположенных в местах, где много летающих тварей, и они ловко метали тяжёлые, толстые дроты. Это сильно облегчало нам жизнь, пока мы стояли на этой щербатой стене и пытались не дать свартскардцам на неё взобраться.

Я никогда ничего не говорил про битву на Кхар-Дун. Разве что Гриму и остальным. Потому что всегда, когда речь заходит о той битве, я вижу лицо мёртвого свартскардца, притиснутого ко мне так близко, что наши бороды бы запутались, если бы нас не разделяли щиты.

К тому же я многого не видел. И многое не помню.

Лучше всех битву запомнил Браск. Он стоял на валуне и видел лучше остальных. Когда он расстрелял свои болты для арбалета, то послал кого-то из тех, кто был рядом, собирать болты, выпущенные свартскардцами, и стрелял потом уже ими. Успевая подолгу стоять и смотреть на то, что происходит.

Когда мы пили пиво у входа в Эйдскель, начали собирать тела павших.

Четверо дварфов принесли одетого в бронзу свартскардца. Мёртвого. И сбросили у ног Торва.

— Это твоя добыча, Торв Красный.

Охотники имели приоритет на всё, что они убьют за стенами и приволокут внутрь. Обычно это ограничивалось львиной порцией после приготовления на кухне. Потому слово «добыча». В этом конкретном случае добычей были доспехи и оружие.

— Я рад, — сказал Торв, после того как дварфы посмотрели на него.

Потом они молча, поблагодарив, ушли.

— Если бы дварфы в цитаделях делали так каждый раз, когда мы выходим за стены по их делам, — пробурчал Грим, — я бы, может, был веселее.

— Это не кажется мне возможным, — сказал Браск.

— Что? Что дварфы будут благодарить охотников или что Грим может улыбаться? — уточнил Торв.

— Обе возможности кажутся маловероятными, — ответил Браск и расхохотался.

Такая себе, незатейливая шутка, но мы вдруг все начали смеяться. Выпуская нервное напряжение.

Смех затих, когда к нам приволокли ещё одно тело.

Торв поблагодарил принесших в ответ, и они, под нашими удивлёнными взглядами, по очереди коснулись груди Торва ладонью, после чего прижали ладони к своей груди.

Жест сердечной преданности или братской любви. Хрейд Торговец так часто делал.

— Что они... — растерянно оглянулся на Грима Торв, когда они ушли.

— Кхар-Гхрим отметил тебя, — сказал всегда молчаливый Стур.

Мы воззрились на него.

— Почему я должен говорить очевидные вещи? Смотрите: это борода, там свод, а Торва отметил Кхар-Гхрим. Он становится в бою больше, его трудно ранить, и от него исходит жар. Что это ещё может быть?

— Просто это... большая редкость, — сказал Орм. — Трудно поверить, что такое случилось с тем, кого ты знаешь.

Насчёт «большая редкость» Орм сильно преуменьшил.

Все знали, что раньше, когда Владыки ходили среди дварфов, отмеченным становился чуть ли не каждый. Если не одним богом, так другим. С тех пор как Владыки ушли, это стало редкостью. Последний раз это случилось с дварфийкой, которую отметила Видра. Примерно сорок лет назад. Она всё ещё жива и живёт в Семидесятидвухвратной цитадели.

То, что Скьель знает о ней, многое говорит о важности таких событий. И об их редкости.

Понятно, что теперь сами дварфы решали, достоин ли дварф внимания Владыки. Так случилось, потому что так уж всё было устроено, и от того, как ты умеешь делать своё дело, зависит твоё место в цитадели. Потому «отмеченными» были вроде как все.

Ну, кроме нас, охотников.

И вот Торв...

— В молодости я как-то проверял, не обветшали ли древние записи в Медном Горне, — сказал я, чтобы заполнить тяжёлую паузу и спасти Торва, нервно оглядывающегося вокруг, от смущения. — И видел там, что для отмеченных богами раньше было больше эпитетов, чем один. Кажется, целых двенадцать.

— Какие, и в чём разница? — тут же поддержал разговор Орм.

— Я не помню, — тяжело вздохнул я.

Я был дварф и любил точность. И не стану врать и придумывать. Поэтому «большие» у нас часто так и оставались весьма условной опасностью. Мы знали Проглота, потому что не раз его видели. Но вот Шовники, например, оставались загадкой. Это, скорее всего, было несколько существ, но даже толком что они делают, было не ясно. И вместо того чтобы обрасти домыслами и легендами, как это случилось бы у людей, они так и остались Шовниками. Выжившие лишь упоминали, что следует следить за тёмными углами и щелями, но на этом описание и кончалось.

И хотя мы врезали свои дела, имена и историю в вечный камень, редко случалось так, чтобы кто-то знал что-то, что не относилось к его делам напрямую. Если только ему самому не было это интересно.

Принесли ещё одно тело.

К нам начали подходить дварфы. По одному, по двое.

Они смотрели уважительно. Потом делали знак и склоняли головы, будто благодарили нас. Нет, не нас. Смотрели они скорее на Торва.

Подойти просто так было бы неприлично, поэтому они приносили что-то в руках. Нашли предлог.

Так нашлась моя кружка.

Торву принесли его расколотую лопату. Орму его кирку. И как только поняли, что это именно его.

Отдавая нам наши вещи или принося добычу Торва, они касались его рукой. Торв неожиданно быстро освоился и стал отвечать им тем же.

— Повезло, что их немного, — пробурчал Грим. — Представляю, что бы началось, если бы все захотели коснуться отмеченного Владыкой.

И в самом деле, почитателей Торва, решившихся подойти, было едва ли пара десятков. Но смотрели на него все кто проходил мимо.

— Ха. Этот твой, Скьель! — Торв указал на одно из тел. — Смотри, как смят шлем. Мои следы другие. Ух и ловок ты в метании камней!

Отличный способ переключить внимание.

Я приподнялся, охнув от боли в боку. Крови было немного, но из-под повязки расплывался огромный синяк. Увидев смятый шлем свартскардца, кровь и, кажется, мозги на броне, я поморщился и отвернулся, торопясь запить подступившую к горлу горечь пивом.

— Думаю, можно поменяться шлемом, — сказал Торв.

Неужто заметил мою реакцию? Вряд ли. Скорее просто хочет подарить мне шлем.

Я машинально посмотрел на свой, стоявший рядом. Зажечь свет я даже не пытался: нашлемный фонарь срубило, а сам шлем выглядел так, будто его рубили топорами. Половины самоцветных камней не хватало.

Да, пожалуй, имело смысл поискать другой.

Браск появился рядом и вручил мне шлем свартскардца. Внимательно его осмотрев, я удивился бедности отделки.

Я взял шлем и обнаружил, что тот разительно отличается от того, что принято у нас.

Никаких камней. Хотя, разумеется, это же гномфийский шлем, поэтому он не был лишён изящества: сдержанная высота, выверенные линии усиления спереди, похожи на математически точные кривые функций.

Я не поленился, полез в свой мешок и достал один из инструментов гравёра. Такие щипчики, которыми проверяют толщину металлической пластины. Замерил толщину шлема, как мне показалось, в самом тонком месте.

С ноготь.

Ну, это был дворфийский ноготь, а дворфийский ноготь — как минимум миллиметр.

Я удивился. Но спереди выходило все два миллиметра бронзы.

Я на секунду замер, разглядывая сплетённый узор. У нас было принято делать немного по-другому. Здесь из рун делали скорее декоративный элемент, чем надпись.

Я не понял, что написано.

— Ну что там? — заинтересовался Браск.

— Два ногтя, — отозвался я. — В самом толстом месте.

— Ну как странно, — удивился Браск.