Поэтому у нас были особые требования к бойницам. К водостокам. К вентиляционным ходам. К трещинам. К тем слабым местам, которые любой строитель оставляет, потому что без них крепость не может быть желой.

Он просовывал внутрь свою длинную морду, взламывая стены, если они были слишком тонкие. Старался сделать это неожиданно и быстро. Кого-то хватал за ногу. Кого-то за руку. Кого-то за бороду, что особенно мерзко. Иногда вытаскивал сразу. Иногда держал и бил о камень, пока тот не переставал цепляться. Иногда просто просто караулил у выхода. И ждал, пока откроют дверь. Поэтому мы никогда не делаем одну дверь на выходе. И выход слишком близко к жилым галереям. Стараемся, как минимум.

Мы смотрели на него через провал. Он тоже смотрел на нас. Маленькими мутными глазами, почти незаметными на каменной морде. Не злобно. Без ярости. Даже без особого интереса.

Скорее так старая дварфийка смотрит на толстошлемник, который вырос в грибной галерее там, где до него никак не дотянутся. Обдумывая план, как до него все же добраться.

Между нами был провал, каменный мост и достаточно расстояния, чтобы мы считали себя в безопасности. Проглот, кажется, считал так же. Но не проверить он не мог. Одно из щупалец медленно поднялось, вытянулось в нашу сторону, повисло в пустоте и пошевелилось, будто пробуя воздух.

Не дотянулся.

Я вдруг очень хорошо понял, почему крепость забросили.

Не потому, что её нельзя было удержать. Удержать можно почти всё, если положить достаточно дварфов и камня. А потому что однажды выяснилось: жить там значит каждую ночь слушать, как что-то скребётся в бойницах. Каждое дежурство боятся подойти щели. Каждый ремонт понимать, что ты не развиваешь свой дом, а заделываешь в нем дыры.

Проглот опустил щупальце.

Потом медленно развернул голову к полуразрушенной башне и снова запустил жгуты внутрь.

Будто проверял, не осталось ли там чего-нибудь вкусного.

Грим поднял руку, приказывая идти дальше.

И мы пошли. Бьерн, Грим и остальные сотники стояли посередине моста, внимательно наблюдая за Проглотом. А мы жались к противоположной стороне вырубленного в скале прохода. Все многие сотни. Вся огромная, невиданная мной прежде, армия.

Тихо. Быстро. Очень аккуратно. Без лишнего шума. И без попыток воспользоваться тем, что Проглот далеко, и показать свою дерзость и силу. Без вызовов и оскорблений. Это тоже было традицией.

Ведь победа над большим, почти всегда состоит в том, что оно тебя не заметило.

Или сделало вид, что не заметило.

До Эйдскеля мы добрались быстро.

И, к нашему удивлению, застали там полно свартскардцев. К счастью, это были просто торговцы. Они, конечно, были вооружены, но их и близко не было столько, сколько нас. И вооружены они были далеко не так хорошо.

Бьёрн долго не думал. Он отправил их всех домой.

Ну, то есть развернул и отправил обратно. У тех, у кого были товары, он даже оставил товары. Странное, в общем, решение, если ты идёшь на войну. Очень дварфийское.

Я вдруг понял, что даже не знаю, когда тут в последний раз была большая война.

Нет, на самом деле между цитаделями случались довольно серьёзные зарубы. За что-то действительно ценное. За что-то действительно важное. За проход, за жилу, за воду, за старую обиду, которую кто-то слишком хорошо записал и слишком долго помнил.

Но всё же грызть друг друга просто так или богатеть за счёт друг друга, похоже, для дварфов было в новинку.

Они всё ещё пытались вести себя прилично.

И дальше потянулось то, что обычно и бывает, когда начинается война: скука, плохая жратва и тупые командиры.

Длинные периоды ожидания скрашивались и перемежались только работой в шахтах Эйдскеля. Мы пробивали новые галереи и всё пытались пройти тяжёлую породу. В какой-то момент это уже начало восприниматься как развлечение, потому что хеймаров в Эйдскеле было настолько много, что даже работы на всех не хватало.

Подумать только. Я и не думал, что такое бывает.

Удивительно, но Стур выбивал в граните сантиметров пять прохода в день, что примерно в два раза больше, чем лучшие проходчики Эйдскеля. И это сделало его по-настоящему знаменитым.

Мы, дварфы, умеем ценить хорошую работу.

В какой-то момент начали прибывать подкрепления из ближайших цитаделей. Жалкие двадцать-тридцать человек.

Мда.

Ещё недавно, совсем немного времени назад, отряд из двадцати человек казался мне огромным войском. А сейчас я воспринимал их как жалкие группки. Немножко забавно. Но только немножко.

Потом пошли дальние. Некоторые объединялись по дороге и приходили уже более крупными группами. Вперемешку с ними тянулись целые караваны с едой и пивом.

Вооружены все были очень по-разному. У одних хорошие щиты, бронзовые шлемы, крепкие копья и настоящие боевые кирки. У других — панцири старых камнежоров лишь немного переделанных под тело, плохо выделанные ремни, обычные кирки или инструменты для работы по грибнине и такое выражение лица, будто им забыли объяснить, что происходит.

В общем, Фейтхолл собирал армию.

Потом к нам подошло основное ополчение Фейтхолла. Видимо, их собирали со всей каверны.

Их было много. Очень много.

Я понятия не имею сколько. Просто какая-то река из дварфов.

Эйдскель не был приспособлен для такого количества людей. Тьфу ты, дварфов. Не хватало бань, не хватало гостевых палат, не хватало даже Великого Чертога.

Дварфы спали где придётся: в боковых галереях, в пустых складах, у стен, в любых свободных нишах, прямо рядом с инструментами. Кто-то устраивался на своих скатках, кто-то спал на щитах, кто-то просто садился спиной к камню и отключался, как погашенный фонарь.

Пиво начали выдавать по мере. Еду тоже. Причем теперь это был только каменный хлеб. Без исключений. И вот это, пожалуй, напугало всех сильнее, чем будущая битва.

Потому что если в хейме начинают считать пиво, значит, дело серьёзное.

Дварфы начинали мрачнеть и гудели как растревоженный улей. Это могло бы вырасти и стать проблемой, если бы не разведчики, которых Бьёрн регулярно посылал за Кхар Дун. Однажды они вернулись с новостью, что свартскардцы идут.

Мы выстроились на каменном мосту.

С одной стороны нас подпирало то самое убежище в форме гигантского купола, в котором у нас так и не получилось побывать. С другой стороны войско укрепилось над выступом, используя его как естественную стену.

Несмотря на всю любовь дварфов к порядку и, в общем-то, почти врождённую дисциплину, творился ужасный бардак.

Все метались туда-сюда. Все бегали за Бьёрном, чтобы спросить, куда им встать. А он сам бегал так, что его не могли догнать: носился вдоль всего строя туда и обратно, рассказывая кому и как вставать, не забывая при этом периодически останавливаться и орать что-нибудь воодушевляющее.

Очень воодушевляющее. Но по-дварфийски.

Я оказался рядом, потому что Грим пытался протолкнуться к Бьёрну, чтобы спросить, где нам стоять и как построить его людей. И услышал, как Бьёрн орал в пустоту зычным голосом:

— Три тысячи! Три тысячи! Нас три тысячи! Фейтхолл ещё никогда не рождал такую силу!

Нам потребовалось, думаю, не меньше четырёх часов, чтобы встать более-менее упорядоченно.

И я повторюсь: мы были очень дисциплинированны, и у нас было врождённое чувство порядка. Просто войско из трёх тысяч дварфов, собранное из разных хеймов, отрядов, родов, волокит, хеймаров и случайно примкнувших бородачей, всё равно оставалось войском из трёх тысяч дварфов. А три тысячи дварфов, каждый из которых точно знает, как правильно стоять, — это уже почти отдельная природная катастрофа.

К счастью, в тот день больше ничего не случилось.

По всей видимости, к нам вышел авангард Свартскарда. Они мелькнули вдалеке, но мы увидели только огни их фонарей. Посмотрели на нас, выстроенных на мосту, и ушли.

Мы не прятались. Орали, пели песни, раскрыв фонари. Как будто мы внутри цитадели. Как будто мы забыли про Проглота и других больших. А может, в принципе, мы чувствовали себя в безопасности.