Вот, например, как отец Скьеля получил звание мастера. Вернее, в нём признали дварфа, «замеченного» Бурдаром, богом всякого мастерства. В общем, он пришёл, сказал, что гравёр. Ему нашли место в общей мастерской по меди, только вот у верстака не было скамьи. Ну, он нашёл камень и сделал себе скамеечку. Стоя. Увлёкся. Все посмотрели и поняли, что это очень хорошо. Принесли ему попроще табуретку, а ту скамью на стену в Великом Зале повесили.

Конечно, у людей и страннее бывает. Вон на «Квадрат Малевича» люди ходят смотреть. Но на самом деле я там был, видел эту изящную резьбу, в которой отец стоял в дверях той крепости, что покинул, а у его ног лежали изрубленные воины с символами Свартскарда. Любит он этот мотив. И потом ещё сцены бегства. Как он потерял сапог. Как Скьель потерял мать. В общем, разные.

Так вот, смотреть было одно удовольствие. Ну реально, есть у дварфов чувство прекрасного.

Поэтому я ожидал тут похожего. Вот только Эйдскель оказался на это бедненьким. Так, десятка полтора «экспонатов» вдоль стен. Правда, вон тёмные провалы галерей, но сомнительно, чтобы было что-то интересное в них. Лучшее обычно тащат сюда, на самое видное место.

Правда, в отличие от нашего Великого Зала, тут у дальней стены, освещаемые роскошными бронзовыми треножниками — наверное, на полведра каждый, совсем горючего желе не жалеют, — виднелись статуи богов.

Статуи у дальней стены были маленькими. Слишком маленькими. У нас тут, знаете ли, над головой не небо, есть некоторые приличия для потолков. Высота зала, скорее всего, была под десять метров. В несколько дварфийских ростов. А статуи богов чуть больше дварфа, даже меньше статуй основателей у входных арок.

А ещё эти статуи были не ожидаемой тонкой работой для тонких ценителей. То есть дварфов. Точнее, кубических ценителей. Ладно. Нет, эти статуи, все, кроме одной, были условностью. В принципе, боги дварфов часто изображались скорее условно. Поскольку, как говорят, они часто меняли внешность. Важны были их атрибуты.

Слева, с самого края, стоял Элгурд. В ногах собака, в руках пастуший посох. Собака была из тех, которых держали во многих цитаделях: массивная, с угрюмой мордой и короткими лапами. Похожа на самих дварфов. Или на питбуля, скрещённого с мастифом. Собака была единственным, что в этой статуе было детальным. Посох скульптор, видимо, никогда не видел, поэтому загогулину просто вытесали из цельного куска красного камня, и он больше напоминал леденец. Лицо Элгурда ограничивалось десятком штрихов: едва обозначена борода, полочка носа, углубления глаз.

По другую сторону от него стоял Бурдар, бог ремесла. Всех ремёсел. Его сделали из светлого камня, почти золотистого, с мягкими искрами внутри, как будто в породе золото. Возможно, так и есть. Надо было его хоть как-то уважить, а то бедняга вообще напоминал прямоугольный столб с грубыми насечками, складывающимися в фигуру. Зато на его постаменте было столько тонкой резьбы, что я даже лампу поднял выше. Там шли узоры, инструменты, переплетения, какие-то крохотные сцены работы в мастерских и механизмы.

Дальше высился Кхар-Гхрим. Про него всё было понятно сразу, даже если бы ты до этого никогда не слышал этого имени в песнях. Бог войны, строя, боевой ярости и того самого тонкого нервного ожидания, когда шаг, и сам знаешь, что надо держать шире, а щит выше, но не получается. И вот сейчас старший на тренировке больно ударит палкой сзади по спине. Кхар-Гхрим почти целиком состоял из массивных боевых сапогов, щита и шлема.

Парадокс того, как дварфы ваяли своих богов, возможно, мог бы стать предметом горячего спора этнографов и отличной темой для пары диссертаций, но я был дварфом и знал, почему так. Потому что дварфы очень серьёзно относились к роду. Поэтому просто не могли выставить во тьму часть из своих богов. Но надо было как-то показать, кто тут главный. А Эйдскель был посвящён только одному из богов. Вернее, одной. Единственной женщине среди божеств. Она стояла в центре. И её статуя была сделана хорошо. Собственно, это был шедевр.

Видра. Богиня знания.

Её статуя была главной не по высоте. Хотя, может, и по высоте тоже, просто в глаза не бросалось. Всё в зале как бы было вокруг неё. Даже Кхар-Гхрим сбоку стоял так, будто только что отошёл в сторону, чтобы уступить ей место.

Одежда — бронза и слюда. Серебро и золото на украшения. Её руки и лицо высекли из очень светлого камня, почти белого, но с тёплым розовым отливом, делающим её руки и тело живыми. Лицо у неё было не юное и не старое. Но с хорошо знакомым и людям, и дварфам выражением. Ну, вот когда ты что-то сделал, и мама смотрит на тебя... Вот так. Или бабушка. Или жена. И ты чувствуешь себя дурак дураком. В принципе, очень удачное впечатление от богини мудрости и знания.

В одной руке она держала раскрытую книгу, огромную, как щит. В другой — стилус. Парадоксально обычный, со скромной резьбой по бронзовой рукояти и тусклым свинцовым навершием.

И, что самое неприятное, глаза у неё были вставлены не из обычного камня. Там были два куска тёмного, почти чёрного хрусталя, в глубине которых дрожал слабый тёплый отблеск пламени треножников. Из-за этого казалось, что она и правда смотрит. Прямо, мать её, в душу.

— Что привело тебя сюда в столь поздний час, охотник? — проскрипел сзади голос.

Не знаю, бывают ли у дварфов инфаркты, но, кажется, я сейчас был на волосок от него. Сердце ухнуло куда-то вниз, и я секунду не мог вдохнуть. Всё это одновременно с тем, что я умудрился слегка подпрыгнуть и развернуться. Это был испуг дварфа: я едва себе по лбу лампой не стукнул, с такой скоростью схватился за пояс, чтобы нащупать оружие. Даже кружки нет!

Передо мной стоял местный старейшина. Седая борода, одной руки нет, в другой несёт изящную штуковину с жар-желе. Умудрился же подкрасться. И лампой не пользуется, видимо, всё тут знает.

Слегка придя в себя от неожиданности, я наконец выдавил что-то про то, что не дождался, у кого спросить, и решил выразить почтение Видре... Но быстро замолк. Однорукий старик не особо слушал. Он не торопясь начал пополнять запас жар-желе в треножниках, ловко орудуя специальной ложкой на длинной витой ручке. Для этого ему приходилось удерживать контейнер культёй.

Мне и в голову не пришло помочь. В нашем мире, если ты плохо справляешься и тебе нужна помощь в простых делах, это хуже, чем опасно. Это стыдно. Странно, что однорукий не вышел «поохотиться» за стены. Впрочем, я только сейчас заметил, что его борода расплетена, чтобы не было понятно, из какого он рода, крепости и местности. Жрец.

— Я знаю, что ты хочешь спросить, — вдруг сказал жрец.

Мммм... Пророчество? Так, стоп. Я слишком много выпил. Он у меня спрашивает вопрос. Какой вопрос? Я открыл рот, но на ум так ничего не пришло и я с лицом сосредоточенного хомяка, которое подсмотрел у профессиональных политиков, затянул.

— Нууу, эээээ...

В общем, даже это было лишнее. Старик просто, как обычный человеческий старик, хотел поболтать. Но он был служителем богини, поэтому и говорил заумно. И, как это часто бывает, когда люди хотят казаться умными, они часто кажутся глупыми.

Мне оставалось лишь терпеливо кивать и слушать то, что он говорит. А он повёл меня к ближайшему экспонату.

Надо сказать, что довольно часто на вот таких, особенно почётных местах у дальней стены, стояли произведения, которые... ну, в общем, дварфийские. Я объясню.

Вот, например, в Медном Горне у дальней стены стоят три скульптуры. На одной — собака поверх Бледного. У нас они там давно шастают. Но это было на заре становления цитадели. В ней было, похоже, несколько десятков дварфов. Бледный нашёл незастроенный проход и проник внутрь. Сумел обойти защиту и добраться до детинца. В котором его встретили псы.

Бледный убил трёх псов и сумел вскрыть временную дверь. И уже внутри его встретила самая старая сука по имени Молд. Молд была уже больной, слепой, и её планировали вскоре съесть. Тянули только потому, что с детьми оставить было некого, а первое время все цитадели разрастаются так, будто их безумные камнеточцы копают. А Молд с детьми сидела не хуже няньки.