— Обещаешь?

— Обещаю, что не полезу, пока не получу ответы на свои вопросы, — уклончиво ответила я.

Мэриус покачал головой, но не стал настаивать.

После завтрака я поднялась к Лире. Девочка уже проснулась и сидела на кровати, обняв колени. Увидев меня, она улыбнулась — той робкой улыбкой, которая появилась вчера.

— Ты не спала? — спросила я, садясь рядом.

Она покачала головой. Потом взяла мелок, который лежал на тумбочке, и нарисовала на деревянной поверхности кружок, а внутри — точку.

— Что это?

Лира показала на меня, потом на точку, потом на дверь.

— Ты хочешь сказать, что видела меня ночью? Что я выходила?

Она кивнула. Её серые глаза стали серьёзными, почти взрослыми. Потом она нарисовала ещё одну фигуру — высокую, с длинными руками. И зачеркнула её крестом.

— Мэриус? — спросила я. — Ты видела отца?

Она кивнула и показала на свои глаза — «я видела», потом на сердце — «мне было страшно».

— Он не сделал мне больно, — сказала я. — Он просто… пришёл поговорить.

Лира недоверчиво посмотрела на меня. Потом взяла мелок и нарисовала на стене символ — руну «защита». Обвела её три раза и постучала по ней пальцем.

— Ты хочешь меня защитить? — спросила я.

Она кивнула и сжала мою руку.

Горло сдавило. Эта маленькая немая девочка, которая видела будущее или прошлое или что-то ещё, чего я не понимала, пыталась меня защитить. Меня — солдата Академии Теней, бывшую боевую ученицу, которая видела смерть и убивала (почти убивала) врагов.

— Спасибо, — сказала я. — Но я сама справлюсь. Я сильная.

Лира покачала головой и показала на мои руки — пустые, без магии. «Ты не сильная, — говорил её жест. — Ты уязвимая. И я это вижу».

Она была права.

После завтрака Лира села рисовать на полу, а я решила осмотреть дом. Не тайно — открыто. Мэриус не запрещал мне гулять по коридорам, кроме запертых дверей. А запертых было много.

Я заглянула в библиотеку — огромную комнату с книгами от пола до потолка. Там пахло кожей, пылью и магией. Часть книг были на незнакомых мне языках. Часть — на древнем наречии, которое преподавали только на четвёртом курсе Академии. Я не успела его выучить.

Я заглянула в музыкальную гостиную — там стоял рояль, закрытый чехлом. На нотах лежал слой пыли. Здесь давно никто не играл.

Я заглянула в оружейную — стены были увешаны мечами, кинжалами, арбалетами. Магическими и обычными. Я взяла один обычный кинжал — лучше, чем мой отцовский — и сунула за пояс. На всякий случай.

И наконец, я нашла комнату, которую искала.

Комната предыдущей няни.

Она была на третьем этаже, в конце коридора, где не было окон. Дверь была не заперта, но слегка приоткрыта. Я толкнула её и вошла.

Комната была такой же, как моя — маленькая, с белыми стенами и чёрной мебелью. Но здесь чувствовалось запустение. Кровать была застелена, но на подушке лежала вмятина. На столе — пустая чашка с засохшими остатками чая. В углу — забытая шаль.

Я обыскала комнату.

Под кроватью нашла старую газету. В шкафу — несколько платьев, которые не забрали. В тумбочке — расчёску, зеркальце, заколки.

И дневник.

Он лежал под матрасом — я нащупала его, когда села на кровать. Тонкая тетрадь в кожаном переплёте, потёртая, с выцветшими чернилами.

Я открыла её.

Первый лист:

«День первый. Я прибыла в этот дом. Он красивый и страшный одновременно. Мэриус встретил меня холодно, Лира — странно. Мне кажется, у девочки есть дар, но он необычный. Я буду наблюдать».

Я перелистнула несколько страниц.

«День седьмой. Лира нарисовала картину: я умираю. Я не знаю, что это значит. Она смотрит на меня с жалостью. Мне страшно».

«День четырнадцатый. Я нашла подвал. Там портрет. Серафина (я думаю, это она) смотрит на меня и плачет. Я хочу помочь ей, но боюсь. Мэриус предупредил — не лезть».

«День двадцать первый. Я заметила странное. Мэриус каждую ночь уходит в подвал. Возвращается под утро. Его глаза красные. Он не спит. И на прошлой неделе я видела, как он разговаривал сам с собой у портрета. Он называл Серафину «моя девочка» и плакал. А потом он ударил кулаком в стену. Я думала, он сойдёт с ума».

«День двадцать восьмой. Я решила, что должна помочь ему. Или ей. Я не знаю. Я спустилась в подвал, когда его не было. Я попыталась снять руны. Ничего не произошло. Руны светятся, но они не поддаются. Кажется, их может снять только сам Мэриус. Или тот, кто создал портрет».

Сердце забилось быстрее. Я перелистнула ещё несколько страниц. Дневник становился всё более отрывистым, нервным.

«День тридцать пятый. Я нашла в кабинете письма. Он переписывается с кем-то из столицы. Речь идёт о каком-то долге. О крови. Я не поняла. Но Мэриус в опасности. И Лира в опасности. И я. Я хочу уйти, но он не отпустит. Он сказал, что если я уйду — он не сможет гарантировать мою безопасность. Что это значит? Он угрожает? Или предупреждает?»

«День сорок первый. Сегодня я спросила Мэриуса напрямую: что случилось с Серафиной? Он посмотрел на меня так, что я пожалела о своём вопросе. Он сказал: "Не верь его слезам. Он сам…" А потом замолчал и вышёл из комнаты. Я не понимаю. О ком он? Кому не верить?»

Я перевернула страницу.

И замерла.

Следующая страница была вырвана. Остался только клочок бумаги у корешка, и на нём — последние слова, обрывающиеся на полуслове:

«Не верь его слезам. Он сам…»

То же самое, что уже было написано. Но теперь я поняла, что это не Мэриус сказал эти слова. Это няня записала то, что он сказал.

«Не верь его слезам. Он сам…»

Он сам что?

Убил жену? Создал портрет? Заманивает жертв?

Я перелистала дальше — но дальше были чистые страницы. Дневник обрывался на сорок первом дне. После этого никаких записей.

Я закрыла тетрадь и спрятала её за пазуху.

«Он не узнает, — подумала я. — Пока не узнает. Мне нужно понять, что здесь происходит».

Я вышла из комнаты, прикрыла дверь и спустилась на первый этаж.

Лира всё ещё рисовала в своей комнате. Мэриус — я слышала его шаги — ходил по кабинету.

Я решила попробовать кое-что.

Я села на пол в холле, прямо у фонтана с чёрной водой. Закрыла глаза. Сделала глубокий вдох.

И попыталась активировать свой дар.

В Академии нас учили: магия — это не мышца, которую можно накачать. Магия — это река. Она течёт там, где есть русло. Мои русла были сухими, перекрытыми печатью Райны. Но что, если печать ослабла? Что, если три года нулевой жизни, страдания и отчаяния пробили в ней брешь?

Я представила золотые нити.

Они не откликнулись.

Я представила тепло в груди.

Тишина.

Я представила, как магия течёт по венам, наполняя каждый сосуд, каждую клетку.

Ничего.

Только пустота. Звенящая, как колокол на похоронах.

Я открыла глаза. Мои руки дрожали. Не от холода — от бессилия.

«Ты ноль, — сказал внутренний голос. — Ты была магом, а стала ничем. Смирись».

Я не хотела смиряться.

Я закрыла глаза снова. Ещё раз. Ещё. Вложила в попытку всю свою волю, всю ярость, всё отчаяние, которое накопилось за три года.

Ничего.

Абсолютно ничего.

Магия Мэриуса, серебристая и опасная, струилась вокруг меня, насмехалась надо мной. Я чувствовала её кожей, волосами, каждым нервом. Но не могла взять ни капли.

Потому что мои руки были пусты.

Я сидела так, наверное, с час. Пока не услышала шаги.

— Что ты делаешь? — спросил Мэриус.

Я открыла глаза. Он стоял в дверях кабинета, скрестив руки на груди.

— Пытаюсь вернуть дар, — честно сказала я.

— Это бесполезно, — ответил он. — Я видел твои каналы. Они пусты. Не повреждены — пусты. Кто-то очень сильный выпил их досуха и запечатал остатки.

— Вы знаете таких, кто это может сделать?

— Знаю. — Он сделал паузу. — Но ты не хочешь знать их имя.

— Почему?

— Потому что если ты узнаешь, кто запечатал твой дар, ты захочешь отомстить. А месть без магии — это самоубийство.