Только она — потому что её дар был слишком странным. А я — потому что у меня его не было вообще.

Мы просидели на полу около часа. Лира рисовала, я смотрела. Иногда она показывала на какой-нибудь символ, и я называла его, если знала. Если не знала — пожимала плечами, и она кивала, как будто говорила: «Ничего, я тоже не знаю».

В шесть я покормила её ужином. Мэриус объяснил, как разогревать кашу и нарезать фрукты. Он делал это коротко, без лишних слов, но я заметила, как он смотрит на дочь — с такой нежностью, которая не вязалась с его холодным тоном.

В семь мы ужинали втроём. Стол был длинным, и мы сидели на разных концах — Мэриус во главе, Лира справа от него, я слева.

Еда была простой, но вкусной. Мясо, овощи, хлеб. Я давно не ела так хорошо.

Мэриус почти не разговаривал. Лира — тем более. Тишина была густой, давящей, но я не нарушала её.

После ужина я помыла посуду (магия на кухне тоже была — вода лилась из крана сама, без насоса, но я старалась не обращать внимания) и уложила Лиру спать. Она не сопротивлялась, но перед сном взяла меня за руку и сжала три раза.

— Что это значит? — спросила я.

Она показала на сердце, потом на меня.

«Ты мне нравишься?» — поняла я.

Лира кивнула и закрыла глаза.

Я посидела рядом, пока её дыхание не стало ровным. Потом встала, потушила свечу и вышла в коридор.

В доме было темно. Только магические кристаллы на стенах давали слабый серебряный свет, но он скорее подчёркивал тьму, чем рассеивал её.

Я пошла в свою комнату.

Но уснуть не могла.

Я лежала на кровати, смотрела в потолок и думала. О Лире, о Мэриусе, об исчезнувшей няне. О том, что я вляпалась во что-то, о чём даже не догадываюсь.

«Не лезь в закрытые комнаты, — повторила я про себя слова Мэриуса. — Не задавай лишних вопросов. Не ищи ответы».

Но солдат во мне — тот, который выжил в Академии Теней — привык знать. Привык изучать обстановку, искать слабые места, готовиться к удару.

«Ты больше не солдат, — возразила я себе. — Ты няня. Твоё оружие — терпение и забота. Не магия, не меч. Просто ты».

Я почти уснула, когда услышала это.

Плач.

Тихий, сдавленный, похожий на всхлипы. Он доносился откуда-то снизу. Из подвала.

Я села на кровати.

Сердце забилось быстрее.

«Запертые двери не трогай. Даже если услышишь что-то с той стороны».

Плач повторился. Теперь я была уверена — это не Лира. Лира спала в соседней комнате, и я слышала её ровное дыхание через стену.

Это был кто-то другой.

Или что-то другое.

Я встала. Надела ботинки, взяла из-под подушки кинжал. Его холодная тяжесть в руке немного успокоила меня.

«Не ходи, — шепнул здравый смысл. — Ты здесь чужая. Ты без магии. Ты умрёшь, если что-то пойдёт не так».

«А если там кто-то нуждается в помощи? — ответило мне другое. — Как та исчезнувшая няня? Как ты сама нуждалась в помощи, когда Райна запечатала твой дар?»

Я вышла в коридор.

Кристаллы светили слабо, но я знала, где находится лестница в подвал — Мэриус показывал её днём, когда водил меня по дому. «Сюда не ходи, — сказал он тогда, открывая тяжёлую дубовую дверь в конце коридора. — Там подвал, там сыро и холодно. И заперто».

Но сейчас дверь была приоткрыта.

Я остановилась перед ней, сжимая кинжал. Мои руки дрожали — от страха или от холода, я не знала.

Из-за двери снова донёсся плач. Теперь я различала в нём слова.

— Не надо… пожалуйста… я не хочу…

Женский голос. Тонкий, умоляющий.

Я толкнула дверь.

Она открылась беззвучно, и я ступила на каменную лестницу, ведущую вниз. Ступени были влажными, скользкими. Пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то — сладковатым, приторным, как старые цветы.

Я спускалась медленно, стараясь не шуметь. Кинжал я держала перед собой, хотя понимала, что против магии он бесполезен.

Внизу горел один-единственный магический светильник — серебряный шар, парящий под потолком. Он освещал небольшую комнату без окон, с каменными стенами, покрытыми рунами.

Руны светились.

И в центре комнаты…

Я замерла на последней ступеньке.

Там висела картина.

Огромный портрет в позолоченной раме. На нём была изображена женщина — красивая, с длинными тёмными волосами, в белом платье. Глаза у неё были серые, такие же, как у Лиры.

Она была живая.

Не картина. Портрет. Но женщина на нём дышала. Её грудь поднималась и опускалась. Её глаза двигались — слева направо, как будто она искала что-то.

И она плакала.

Слёзы текли по её щекам, но не падали на пол. Они исчезали, не долетая до нижней кромки холста.

— Помогите, — прошептала она, увидев меня. — Пожалуйста… помогите…

Я не могла двинуться.

Потому что я узнала её.

Это была жена Мэриуса.

Мёртвая жена Мэриуса.

Или не мёртвая?

Она протянула руку — из портрета, сквозь холст, как будто между нами не было преграды. Её пальцы дрожали.

— Он держит меня здесь, — сказала она. — Три года. Он не даёт мне уйти. Ты должна… ты должна меня освободить…

Я сделала шаг назад.

Портрет зашевелился сильнее — женщина подалась вперёд, и её плечи, грудь, руки показались из рамы. Она пыталась вылезти из своей западни.

— Не бойся, — шептала она. — Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу… домой… к дочери…

— Лира, — выдохнула я.

— Да, — женщина заплакала ещё сильнее. — Она там, наверху? Она жива? Она… она помнит меня?

Я не знала, что ответить. Моё тело оцепенело. Разум отказывался верить тому, что я видела.

— Мэриус, — сказала я. — Он знает?

— Он, — женщина горько усмехнулась. — Это он сделал меня такой. Запер в портрете. Чтобы я не мешала. Чтобы я не забрала у него Лиру.

— Но вы же… вы умерли, — сказала я. — Мне сказали, вы умерли.

— Я и умерла, — ответила она. — Но он не даёт мне покоя. Моя душа заперта здесь. В этой картине. В этом доме. Я не могу уйти. Я не могу даже умереть по-настоящему.

Её рука — бледная, почти прозрачная — вытянулась ко мне.

— Помоги мне, — прошептала она. — Разбей портрет. Или сними руны со стены. Пожалуйста. Я больше не могу… каждую ночь я оживаю и плачу. А он приходит и смотрит. Смотрит и молчит. Он мучает меня…

Я подняла кинжал.

Женщина замерла, глядя на лезвие с надеждой и страхом.

— Ты хочешь освободить меня? — спросила она.

— Я хочу понять, — сказала я. — Ты — ловушка? Или ты настоящая?

— Я настоящая, — прошептала она. — Клянусь всеми богами. Я — Серафина, жена Мэриуса, мать Лиры. Я умерла не своей смертью. И я заслуживаю покоя.

Я посмотрела на руны на стенах. Они пульсировали серебряным светом — такой же магией, какой был пропитан весь дом.

Если я сниму их… что произойдёт?

Освободится ли она? Или разрушится всё поместье?

Или Мэриус убьёт меня за то, что я тронула то, что не должна была трогать?

«Не лезь в закрытые комнаты, — вспомнила я. — Особенно если услышишь, что кому-то нужна помощь».

Но женщина плакала.

И я знала, что если уйду сейчас, то никогда себе этого не прощу.

Я сделала шаг вперёд.

Подняла кинжал.

И занесла его над руной.

Я никогда не думала, что убивать так трудно.

Не в моральном смысле — в Академии меня учили, что иногда смерть необходима. Я имела в виду физическую сторону. Рука дрожит, лезвие кажется слишком тяжёлым, воздух становится плотным, как смола. И когда ты заносишь оружие над тем, кто просит о пощаде — пусть даже эта пощада называется «освобождением» — в груди что-то сжимается.

Портретная женщина смотрела на меня серыми глазами Лиры. Её рука всё ещё тянулась ко мне, тонкая, полупрозрачная, с длинными бледными пальцами.

— Ударь, — прошептала она. — Пожалуйста. Я хочу умереть по-настоящему.

— Я не…

— Ты слышишь меня?

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Потому что за спиной раздался голос.