Ледяной. Тихий. Едва сдерживающий ярость.

— Отойди от портрета, Сайфер.

Я замерла. Кинжал застыл в занесённой руке, как крыло подстреленной птицы.

Мэриус стоял на нижней ступеньке лестницы. В одной руке он держал магический светильник — серебряный шар, который пульсировал в такт его дыханию. Другая рука была свободна, но я видела, как на его пальцах загораются тонкие серебряные нити — магия, готовая ударить.

Его глаза были белыми.

Не серебряными — белыми, как раскалённый металл.

— Я сказал — отойди, — повторил он. — Медленно. Не делай резких движений.

— Она просила освободить её, — сказала я, не опуская кинжал. — Она плакала. Она сказала, что вы держите её здесь против воли.

— Конечно, сказала, — Мэриус усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Она всегда так говорит. Потому что она — ловушка. И её задача — заставить тебя сделать что-то глупое.

— Ловушка?

— Для убийцы моей жены. — Он шагнул вперёд, и я инстинктивно отступила к стене, но не опустила кинжал. — Та, кого ты видишь, — не Серафина. Это отражение памяти. Магический конструкт, созданный из её последних мгновений. Он повторяет одни и те же фразы, одни и те же жесты. Сто ночей подряд. Тысячу. Она не живая. Она не чувствует. Она просто… запись.

— Но она плакала, — возразила я. — У неё текли слёзы.

— Отражение плачет, потому что в момент смерти Серафина плакала. — Голос Мэриуса дрогнул. Один раз. Всего на секунду. Но я услышала. — Это магия памяти. Самый жестокий вид магии. Я не могу её уничтожить, потому что тогда я потеряю последний след моей жены. И я не могу её освободить, потому что её душа уже там, куда мне не добраться.

— Вы мучаете её.

— Я мучаю себя, — поправил он. — Каждую ночь. Каждую ночь я спускаюсь сюда и смотрю на неё. Иногда я говорю с ней. Иногда просто сижу. И каждую ночь она просит меня отпустить её. И каждую ночь я отказываюсь.

Он шагнул ко мне. Теперь его лицо было в двух шагах. Я видела морщины у глаз, которых днём не заметила. Видела, как дёргается вена на виске.

— Отойди от портрета, — сказал он в третий раз. — Положи кинжал. И иди наверх. Утром мы поговорим.

— Вы меня убьёте?

— Если бы хотел убить, ты была бы уже мертва, — ответил он без тени бравады. Просто факт. — Иди, Сайфер. Не заставляй меня жалеть, что я взял тебя.

Я опустила кинжал.

Не потому, что испугалась — хотя испугалась, ещё как. А потому, что в его глазах я увидела не гнев. Я увидела боль. Ту самую боль, которую носила в себе с того дня, как Райна запечатала мой дар. Потеря. Бессилие. Отчаяние, приправленное злостью на весь мир.

Я медленно убрала кинжал за пояс и направилась к лестнице.

Проходя мимо Мэриуса, я почувковала запах — лес, дым, полынь. И под этим запахом — что-то ещё. Кровь. Старая, засохшая, въевшаяся в кожу.

Он не спал сегодня. Как и я. Он стоял где-то в темноте и ждал, когда я пойду в подвал.

Он знал, что я пойду.

И он хотел, чтобы я пошла.

Я поднялась на второй этаж не оглядываясь. Дверь в подвал со стуком захлопнулась за моей спиной — я не видела, закрывал ли её Мэриус магией или просто рукой. Мне было всё равно.

В комнате я рухнула на кровать и уставилась в потолок.

Потолок был белым. Идеально белым. Как будто никто никогда на него не смотрел.

«Ты вляпалась, Сайфер, — сказал внутренний голос. — Ты вляпалась в дерьмо по самую макушку. И теперь ты не можешь уйти, потому что у тебя нет денег, нет магии, нет дома. Но если ты останешься — ты можешь не выжить».

Я закрыла глаза.

Портретная женщина с серыми глазами Лиры всё ещё стояла перед моим внутренним взором. Её рука, тянущаяся ко мне. Её слёзы.

«Отражение памяти», — сказал Мэриус.

Но если это просто отражение, почему оно просило о помощи?

Почему в его голосе было столько отчаяния?

«Не думай об этом, — приказала я себе. — Не думай. Спи. Утром будет новый день».

Я не спала почти до рассвета.

Утром я встала разбитая, с тяжёлой головой и кругами под глазами. Умылась ледяной водой из кувшина, оделась, привела волосы в порядок. В зеркале — здесь было нормальное зеркало, не мутное, как в таверне — я увидела ту же чужую женщину. Худую, бледную, с тёмными провалами под глазами.

Но в её взгляде появилось что-то новое.

Жесткость.

Я спустилась на первый этаж. Мэриус уже был в столовой. Он сидел во главе стола, перед ним стояла чашка с чёрным чаем и тарелка с тостами. Он не ел. Просто смотрел в окно на море.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь. — Ешь.

Я села на своё место — слева от него, как вчера. На столе стояла тарелка с овсяной кашей, кусок сыра, хлеб и кружка молока.

— Вы не спите, — сказала я.

— Я вообще мало сплю.

— Из-за портрета?

Он повернулся ко мне. Его глаза были серыми сегодня — не серебряными, не белыми, а просто серыми, как у уставшего человека.

— Из-за всего, — ответил он. — Лира, портрет, политика, война, которая может начаться в любой момент... список длинный. Ты не представляешь, насколько длинный.

— Тогда объясните, — сказала я. — Зачем вам няня без дара? Зачем вы построили этот дом на утёсе? Кто убил вашу жену? И почему портрет всё ещё здесь?

— Много вопросов для семи утра, — усмехнулся он. — Но ты имеешь право знать.

Он отодвинул чашку и сложил руки на столе. Я заметила, что его пальцы были длинными, красивыми — как у пианиста или хирурга. Ни одного кольца. Ни одного магического амулета.

— Мою жену отравили, — сказал он. — Три года назад. Прямо здесь, в этом доме, за ужином. Она выпила вино, и через минуту начала задыхаться. Я пытался спасти её, но яд был магическим. Не антидотом. Не исцелением. Он разъедал душу быстрее, чем тело.

— Кто отравил?

— Я не знаю. — Его челюсть напряглась. — Я ищу уже три года. У меня есть подозрения, но нет доказательств. И поэтому я создал портрет.

— Отражение памяти, — кивнула я.

— Он работает как ловушка. Убийца не мог удержаться — он или она должен был прийти и посмотреть на результат своего преступления. Или закончить дело, если Серафина выжила. Каждую ночь портрет «оживает», и каждая живая душа, коснувшаяся яда, чувствует притяжение.

— И кто-то приходил?

Мэриус помолчал.

— Да, — сказал он наконец. — Приходили. Три человека. Но все они были марионетками. Исполнителями. Настоящий заказчик до сих пор неизвестен.

— И вы думаете, что он или она придёт снова?

— Я надеюсь.

Он сказал это так спокойно, так буднично, что у меня по спине побежали мурашки. Он ждал убийцу. Годами. И держал для него ловушку, в которую чуть не попалась я.

— Вчера вы сказали, что портрет — не живой, — я решила сменить тему. — Почему же он плакал?

— Потому что в момент смерти Серафина плакала, — повторил он. — И потому что я записал в конструкт её последние слова. Она просила пощады. Она умоляла. И отражение повторяет это снова и снова.

— Это жестоко, — сказала я.

— Я знаю.

— Вы могли бы уничтожить портрет и дать ей покой.

— Я не могу.

— Потому что не хотите отпускать.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я не отвела глаз.

— Потому что если я уничтожу портрет, — сказал он медленно, — я уничтожу единственное доказательство, которое может указать на убийцу. В конструкте зашифрованы магические отпечатки всех, кто к нему приближался. Если я сотру руны — я сотру и их.

— Вы держите душу вашей жены в магической тюрьме ради расследования.

— Я держу отражение её памяти, — поправил он. — Её душа уже ушла. Ты можешь называть это тюрьмой. Я называю это справедливостью.

Я хотела возразить, но не стала. Потому что увидела в его глазах то, что он пытался скрыть — стыд. Он знал, что это неправильно. Он знал, что Серафина заслуживает покоя. Но он не мог остановиться.

Как я не могла остановиться, когда пыталась вернуть свой дар, хотя знала, что это бесполезно.

— Ладно, — сказала я. — Я больше не полезу в подвал.