Но кое-как справляюсь со своим восторгом и решаю поблагодарить спасителя.

— Спасибо вам, добрый человек, не знаю вашего имени.

— Спасибо мало, Анна, — заявляет он и подходит ближе. Еще ближе. Совсем близко… Я уже почти зажата между забором и его хищным, сильным телом… Вдыхаю идущий от него запах, приятный, с ноткой горьковатого цитруса, очень ему идущий.

— А что еще, кроме «спасибо», тебе нужно? — шепчу, поднимая взгляд к его ставшему очень серьезным лицу. Смотрю на губы, оказавшиеся так близко к моим, что кажется, сейчас меня поцелуют…

— Кхм-м! — раздается за спиной мужчины многозначительное покашливание. — Кажется, я не вовремя? Ухожу, ухожу!

Я вздрагиваю и прихожу в себя — эй, Золушка Анна! Ты ничего не попутала⁈ У тебя в сказке принц должен первый поцелуй получить, а не какой-то красавчик, любитель бродить по болотам и глухим переулкам!

Уворачиваюсь от потянувшихся ко мне мужских рук и несусь по переулку прочь, даже не прощаюсь. Выскакиваю на широкую улицу и дальше без всяких приключений и неожиданных встреч добираюсь до дворца.

Долго рассматриваю его монументальные стены и башни, с развевающимися на верхушках флагами. Изучаю огромные ворота и охраняющую их вооруженную стражу. Интересно, а как же я попаду на бал, если ворота будут закрыты? Через забор перескочить точно не получится, вон какой высокий!

Потом решаю, что это не моя головная боль — кто меня в эту сказку отправил, тот пусть и выкручивается с доставкой моей персоны на бал и в объятия принцу.

Поглазев на дворец еще немного, отправляюсь к месту встречи с теткой Петрониллой и ее мужем.

Телега соседей подъезжает ровно в три, и я запрыгиваю в нее, довольная, что все сложилось как нельзя лучше. И задание мачехи выполнила, и на дворец, где будет проходить бал, посмотрела.

В неприятности не вляпалась и принцу, моему суженому-ряженому, по сказке мне положенному, не изменила. Ай да Анютка, ай да молодец!

Наш дом превращается в филиал сумасшедшего дома. Как раз с того момента, как мачеха вечером сообщает:

— Завтра приедет швея. Одна. Так что шевелитесь, девочки, если хотите успеть.

Кикилия, старшая сестрица, ахает:

— Одна? Мама, но как одна швея сошьет три платья за пять дней⁈

— Справится, — отрезает мачеха. — Мадам Лутин — лучшая в округе. Да и мы не будем сидеть, поработаем немного на благо нашего дела, так сказать.

— А чем будет заниматься Анна? — ехидно интересуется Люсинда.

— Работать, как и все мы, — мачеха смотрит на меня так, будто я уже должна стоять с иголкой наперевес.

Вот так я становлюсь подмастерьем швеи. Неоплачиваемым, естественно.

Модистка мадам Лутин приезжает на следующее утро. Маленькая, круглая, как колобок, женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и вечно прищуренными глазами.

— Итак, — говорит она, оглядывая гостиную, которую превратили во временную мастерскую. — Где клиентки?

— Здесь! — сестры влетают в комнату, чуть не сбив друг друга.

Мадам Лутин осматривает их критическим взглядом.

— Снимайте платья, мне нужно снять мерки.

— Что, прямо здесь⁈ — возмущается Люсинда.

— А где еще? В конюшню пойдешь? — парирует мадам Лутин.

Я фыркаю — швея мне уже нравится.

Сестрицы, покраснев, стягивают платья. Мадам Лутин достает измерительную ленту и блокнот.

— Так-так… обхват груди… талии… бедер… — записывает цифры, а Кикилия и Люсинда стоят в нижних юбках: одна пытаясь втянуть живот, вторая — выпятить грудь.

— Дышите нормально, — велит мадам Лутин. — Или вы планируете на балу задыхаться весь вечер.

— А корсет меня сделает стройной? — спрашивает Люсинда.

— Корсет тебя утянет. Но чудес он не творит, девочка.

Люсинда обиженно дует губы, но больше не задает вопросов. Мадам Лутин, закончив с мерками, кивает мне:

— Неси ткани.

Я тащу свертки, купленные в городе. Швея разворачивает их на столе, прищуривается.

— Хм. Шелк так себе, но сойдет. Кружево… — она поднимает тесьму, которую выбрала мачеха. — Это что, кружево?

— Это прекрасное кружево! — холодно отрезает мачеха.

А я вспоминаю то, что вчера услышала от продавщицы. Получается, я зря хаяла мачеху, а она как раз не виновата в бедственном положении семьи. И в отличие от сказки, в реальности папаша был отнюдь не подарок. Впрочем, я уже и так поняла, что в моей сказке от типичной «Золушки» немного осталось. Интересно, почему?

Мадам Лутин вздыхает.

— Ладно. Будем работать с тем, что есть. — Она смотрит на сестер. — Какие фасоны хотите, девочки?

И начинается!

Кики желает платье с открытыми плечами, пышной юбкой и шлейфом. Люси требует обтягивающее, с глубоким вырезом, чтобы показать немаленькую грудь и с разрезом до бедра, чтобы было видно нижние юбки.

— Разрез до бедра? — переспрашивает мадам Лутин. — Девочка, это королевский бал, а не портовый бордель.

Люсинда краснеет до корней волос, но не отступает:

— Но в журнале мод…

— Журнал мод — это одно, а реальность — другое. Ты хочешь, чтобы тебя засмеяли?

Сестра поджимает губы и больше не возражает.

В итоге мадам Лутин сама рисует эскизы — изящные, со вкусом, без излишеств. Кики получает платье с корсажем, украшенным кружевом, и пышной юбкой. Люси — более строгое, с закрытым лифом и юбкой годе. Обе остаются недовольны, но быстро умолкают, когда мать на них шикает.

А следующие три дня превращаются в ад. Не так — в АД!

А следующие три дня превращаются для меня в ад. Не так — в АД!

Мадам Лутин шьет как одержимая. Я сижу рядом, подавая нитки, иголки, отрезая лишнее, подшивая подолы. Пальцы исколола так, что кровь уже не замечаю. Мачеха тоже периодически участвует в процессе, но гораздо меньше, чем я и швея. Сестрицы только мешают, крутятся рядом, как мухи, и пристают:

— А можно добавить еще бантик?

— Нет.

— А вышивку?

— Нет.

— А перышки?

— Девочка, это не шляпа для скачек!

На третий день начинаются примерки. Кики влезает в свое платье — и застревает.

— Мама! Оно не налезает! — вопит истерически, едва дыша под огромным количеством юбок.

— Потому что ты втягиваешь живот неправильно, — вздыхает мадам Лутин. — Выдохни и расслабься.

— Но тогда я буду толстой!

— Ты будешь толстая⁈ Девочка, не смеши меня и выдохни, говорю.

Кики выдыхает, и платье садится как влитое.

— Ого, — говорит она, глядя на себя в зеркало.

— То-то же, — довольно щурится мадам Лутин.

Люсинда примеряет свое платье и сразу начинает ныть:

— Кружев мало. И оно слишком закрытое! Как же принц заметит мою грудь?

— Принц не слепой, — отрезает мадам Лутин. — Заметит, не переживай.

Я сижу в углу и хохочу, закрыв рот ладонями. Это лучше любого ток-шоу. Только мачеха свое платье примеряет спокойно. Кстати, ткань на него оказалась самой дорогой и мы ее не покупали в столице. Значит, маман старые заначки, оставшиеся от сытых времен, распотрошила?

А утро бала начинается с криков.

— Анна! Где мои туфли⁈

— И моя лента⁈

— Шпильки⁈

— Чулки⁈

Я начинаю стонать, засовывая голову под подушку. «Еще один день потерпеть. Всего один день». — успокаиваю себя. Но он обещает быть самым долгим в моей новой жизни!

Спускаюсь вниз и начинается дурдом на выезде. Кикилия носится по дому, как ошпаренная. Люсинда рыдает, потому что на лице выскочил прыщ. Мачеха пытается всех успокоить, но похоже, сама уже на грани нервного срыва.

— Анна, погладь юбки!

— Анна, принеси корсет!

— Анна, где мои перчатки⁈

Я глажу, ношу, ищу. В какой-то момент просто останавливаюсь посреди комнаты и задумываюсь: а что, если я сейчас сбегу? В лес. К колодцу. Куда угодно.

Но мачеха сразу же ловит мой взгляд.

— Даже не думай, — говорит холодно.

Вздыхаю — ладно, потерплю. Я Золушка, мне положено быть паинькой.