— Дома поешь, нечего монеты разбазаривать, — отрезает мачеха. — Идем к экипажу.

Мы возвращаемся на стоянку. Мальчишка-конюх дремлет, прислонившись к забору. Видит нас — вскакивает, подводит лошадь. Мачеха осматривает двуколку — каждую доску, каждое колесо. Проверяет упряжь, довольно кивает — все целое.

Мы грузим свертки в двуколку. Я забираюсь на сиденье, чувствуя, как ноют плечи и спина. Мачеха садится рядом, берет вожжи, и мы трогаемся.

Город остается позади, впереди дорога, поля и темнеющий вдалеке лес. Я иногда исподтишка посматриваю на мачеху. Она сидит прямо, глядя вперед. Лицо усталое, губы сжаты. Руки на вожжах худые, жилистые, с выступающими костяшками пальцев. И я вдруг понимаю — она гордая. Слишком гордая, чтобы показать, как ей тяжело. Слишком упрямая, чтобы сдаться.

Поэтому закладывает фамильные драгоценности. Торгуется до последнего медяка. Терпит, когда перед ней закрывают двери. И все это — ради дочерей. Ради их шанса выйти замуж на балу. Ради их будущего.

Я сижу молча, глядя на дорогу, и не знаю, что думать.

Потому что мачеха — стерва, это факт. Но она еще и мать, которая пытается спасти свою семью единственным способом, который знает. И тогда впервые мне приходит в голову мысль — а действительно ли она виновата в том, что семья теперь живет так экономно?

Лошадь устало бредет по дороге, двуколка скрипит — мы едем домой.

Следующее утро снова начинается с визита мачехи в мою спальню. Кажется, это становится нездоровой традицией! И охота ей на чердак раньше раннего скакать?

— Что на этот раз случилось в нашей богадельне? — скриплю сонным голосом.

— Вставай, Анна. Быстро готовь завтрак и собирайся, — командует Оливия.

Это мачеху так зовут. Красивое имя, на мой взгляд. Да и сама она вполне себе красотка. Не молодушка, лет под сорок на вид, но не потерявшая женской привлекательности. Элегантная и изысканная, несмотря на нищету и общую затрапезность ее нынешней жизни. Непонятно, в кого дочки удались такие внешне… неудачные? В папашу своего, что ли?

— Куда собираться? — с трудом разлепляю глаза и сажусь на кровати. Ноги после вчерашнего гудят, руки до сих пор оттянутыми до колен ощущаются.

— В столицу снова съездишь: мы два мотка кружев в лавке оплатили и забыли забрать.

«Не мы забыли, а ты» — ворчу про себя. Но на деле даже рада, что снова могу в город попасть. Может, удастся на королевский дворец хоть одним глазком посмотреть.

Тут до меня доходит, что мачеха сказала «съездишь».

— Я что, одна поеду? На чем? Я лошадью править не умею, — отказываюсь от такого транспортного средства.

Мачеха фыркает:

— Кто тебе доверит нашу лошадь-то, пьяница? Забыла, как в прошлый раз едва не утопила коляску в канаве? Нет, соседи поедут через час и согласились тебя с собой взять. В оплату проезда завтра огород у них прополешь.

Все мои добрые чувства к мачехе мигом исчезают, и я валюсь обратно в кровать.

— Сама поезжай. Или дочек отправь, — советую, накрываясь с головой тощим одеялом.

Нет уж, прополка — вообще не мое. Уборку сделать, еду приготовить, чечевицу от проса отделить — это пожалуйста. А траву дергать да комаров кормить в огороде — нет, простите!

— Да ты совсем умом двинулась, Анка⁈ Поговори мне еще! — рычит мачеха и сдергивает с меня одеяло. — У нас с дочками дел и без того хватает, не то что у тебя, лежебоки! Нам фасоны для бальных платьев придумывать надо, не на один день работы.

— Вот по дороге в столицу и придумывайте! Как раз заняться будет нечем, — и я снова натягиваю одеяло на голову.

Естественно, оно тут же летит на пол, а я получаю смачный пинок в бок. Больно!

— Быстро встала, пошла готовить завтрак и собираться! — цедит мачеха сквозь зубы.

Поднимаюсь, потирая бок, и ворчу:

— Ладно, сейчас спущусь.

И правда, чего я разошлась⁈ Мне же до самого бала положено трудиться в поте лица, быть послушной девочкой, петь радостные песенки и разговаривать с птичками и мышками. Еще паре с метлой учиться танцевать.

Вскоре я уже раздуваю угли, чтобы затопить печь. В горшке ждет крупа, еще с вечера замоченная, так что десять минут — и будет завтрак. А в столицу, да еще с соседями, я с удовольствием съезжу.

И насчет прополки огорода — это же на завтра намечено, правильно? Вот завтра и буду думать, как отмазаться.

До столицы мы добираемся вполне приятно. Соседями, согласившимися меня подвезти, оказалась тетка Петронилла и ее муж. Всю дорогу они цапаются из-за какого-то разбитого горшка и на меня внимания не обращают.

Только въехав в город, вспоминают, что меня надо высадить, потому что нам в разные стороны. Им — на рынок, налево от городских ворот. Мне — к торговым рядам, где мы вчера отоваривались, а это прямо, в сторону королевского дворца.

— Смотри, Анна, чтобы к трем часам на этом же месте нас ждала! Опоздаешь — ногами до дома добираться будешь! — строго предупреждает Петронилла.

Обещаю быть ровно к трем. Слезаю с телеги и мчусь на нужную улицу, ориентируясь на высокие крыши королевского замка — вчера я по ним дорогу запоминала.

Уже через полчаса я забираю забытые кружева. Тщательно укладываю их в тряпичную сумку через плечо, чтобы не потерялись и не помялись. Некоторое время болтаю с хозяйкой лавки, которая начинает жаловаться на таких покупательниц, как моя мачеха.

Согласно поддакиваю ей в надежде, что она что-то да расскажет о жизни моего нового семейства. И правда, от души обругав Оливию за скупердяйство, женщина вдруг смягчается. Качает головой и признается:

— Так-то я ее понимаю, конечно. Женщина она гордая, а за такого никчемного мужичонку вышла замуж. Хоть и барон он был, но совсем дурной, все ее приданое растренькал. Сам-то помер, а ее без денег с тремя детьми на руках оставил…

Тут в лавку заходят покупатели, и я быстренько прощаюсь с говорливой хозяйкой. Времени до встречи у ворот у меня еще полно, и я отправляюсь к дворцу, чтобы посмотреть на него, как и планировала. Иду, по сторонам глазею, местным колоритом, так сказать, напитываюсь.

А здесь симпатично! Улицы в этом районе небогатые, но и не нищие. Аккуратные, никаких гор мусора или луж с нечистотами нет. Дома стоят опрятные, под добротными крышами. Окна чистыми стеклами на осеннем солнце бликуют. Вывески то там, то тут оповещают о бизнесе, которым занимаются владельцы.

В общем, я иду, иду и сама не замечаю, как сворачиваю в какой-то узкий переулок. Очухиваюсь только, когда упираюсь в глухой забор. Разворачиваюсь, чтобы вернуться обратно, и оп-па — дорогу мне перегораживает какой-то тип немытой наружности.

— У-у-у, какая девочка славненькая! — пьяно гундосит патлатый мужик, перегородивший мне дорогу. И руки в стороны разводит, словно в жмурки со мной играть собрался.

— Я тебе не девочка! Ну-ка, пропусти меня! — требую строго, хотя становится страшновато: мужик здоровый и явно хочет покуролесить.

— Сначала поцелуй, а потом я подумаю! — он ржет, обдавая меня густым перегаром. Начинает надвигаться, нехорошо ухмыляясь, а я в полной растерянности пячусь, пока не упираюсь лопатками в забор.

— Один поцелуй, красавица, и отпущу тебя, — мужик пытается схватить меня за руку, но я отдергиваю ее. Готовлюсь кричать и тут слышу надменный мужской голос:

— С забором сейчас поцелуешься. Пошел вон!

За спиной у пьянчужки стоит высокий мужчина, который кажется мне знакомым. И голос, и фигура, и… глаза. Да это же тот самый, с которым мы на болоте лошадку спасали!

Пока я роюсь в памяти, пьянчужка успевает получить от моего спасителя пару зуботычин и убегает, забыв про поцелуи и даже не оглянувшись. А мужчина смотрит на меня и насмешливо говорит:

— Ну вот и свиделись, Анна. В прошлый раз ты мне помогла, в этот я тебе.

— Значит, в расчете! — фыркаю, рассматривая его.

И правда, он не мальчик, на вскидку ему лет тридцать пять или чуть больше. И краси-ивый! Фигура атлетичная, мужественная, сплошной тестостерон и снос девичьего мозга. Лицо решительное, глаза синие-синие и смотрят на меня так… внимательно, что у меня даже в животе что-то порхать начинает.