И вдруг мой взгляд падает на витрину булочной, где выставлены аппетитнейшие на вид пирожки. Рот сразу наполняется слюной. Предлагаю Лори зайти и купить нам чего-нибудь перекусить — у меня же есть целая монета!

А затем я вижу маленького мальчишку, лет семи или восьми, бедно, но очень чисто одетого. Он тоже смотрит на витрину, а потом робко тянет дверь магазинчика на себя и заходит. Мы идём в лавку следом. Мальчик уже стоит у прилавка и просит продавца продать ему пирожок со скидкой.

— Пожалуйста, уступите в цене — это для моей мамы. Я сам заработал эти деньги и хочу потратить их на угощение для неё, — паренёк протягивает на раскрытой ладони две медные монетки. Глаза у него просящие, но продавец отрицательно качает головой.

— Прости, парень, не могу. Если хозяин узнает, что я продал свежую выпечку со скидкой, вычтет из моего жалования эту сумму. А у меня жена и пятеро детей, их кормить надо. Возьми вон хлеб вчерашний — он тоже вкусный и как раз на твои деньги.

Мальчишка сжимает в ладошке свои монетки и, опустив голову, отходит. Я вижу, как он смахивает слёзы, и тут мы с Лори в один голос произносим:

— Подожди, мальчик!

Я поворачиваюсь к продавцу.

— Сколько нужно добавить, чтобы купить пирожок?

— Одну монету, — отвечает тот.

— А два пирожка? — это Лори спрашивает.

— На два пирожка уже скидка идёт — всего четыре монеты.

Лори и я не сговариваясь лезем в кошельки и выуживаем по монете. Через минуту недоверчиво глядящий на нас мальчишка прижимает к груди кулёк с вкусно пахнущей сдобой.

— Держи, парень, и передай маме, что у неё отличный сын! — произносит Лори, а я только киваю — слов почему-то нет.

Мальчишка торопливо благодарит нас и буквально убегает из лавки. Боится, что заберём подарок?

— Хороший он парень, это вы правильно заметили, девушки, — говорит продавец, когда дверь за мальчиком закрывается. — Малёк совсем, а не сидит на месте, мамке помогает всем, чем может. У него ещё две сестрёнки, совсем малышки. Мамка в одиночку их воспитывает.

— А тец детей где? — спрашиваю лавочника.

— Помер. Муж у Миланки никчёмный был, пьяница и игрок. Ее за него, считай, силком выдали. Она сиротка, и опекунша хотела поскорее от обузы избавиться. Вот и отдала замуж за первого встречного. Он её и бил, и деньги все, какие в приданом были, проиграл. Сам-то помер, а на неё долги свои карточные повесил. Она-то, Миланка, работящая, да только всё, что зарабатывает, в уплату долга отдаёт, — словоохотливо рассказывает мужчина. Показывает в окно. — Вон за тем поворотом проулок — там они живут. Самый бедный домишко на всей улице.

— И что, никто им не помогает? — возмущаюсь я. Сразу вспоминается история папаши настоящей Анны-Золушки, моей предшественницы. Тот хоть не пил и не играл, но тоже все деньги мачехи профукал, оставив её одну с тремя детьми. Хорошо хоть долгов не наделал!

В ответ на мой вопрос лавочник пожимает плечами:

— У всех своих забот полно, — и отворачивается.

Мы с Лори молча выходим из лавки — пирожков нам расхотелось.

Мы выходим из булочной, и я чувствую, как щемит внутри. Пирожков расхотелось напрочь — горло сдавило так, что не проглотишь.

— Лори, — окликаю подругу, которая тоже молчит, задумчиво глядя в ту сторону, куда убежал мальчишка. — Ты помнишь, что сказал продавец? Про дом за поворотом?

Она оборачивается ко мне, и я вижу в ее глазах то же самое, что чувствую сама, — решимость. И немного грусти — потому что мы понимаем, что не можем изменить весь мир. Но, возможно, можем помочь одной конкретной семье? Большое всегда проще начинать с маленького.

— Помню, — кивает Лори. — Ты же не предлагаешь…

— Предлагаю, — перебиваю я. — Давай просто зайдем. Посмотрим, может, им еще что-то нужно?

— Не знаю даже… — отвечает подруга, но я вижу, что она уже согласна. — Хорошо… пойдем. Хотя бы просто узнаем, как они там.

Мы сворачиваем за угол и идем по узкому проулку. Дома здесь заметно беднее, чем в той части города, где мы гуляли раньше. Фасады облупившиеся, палисадники заросшие. Но все равно чисто, никакой антисанитарии — просто видно, что живут тут люди небогатые.

Самый бедный домишко на всей улице найти несложно. Он почти в конце проулка, маленький, покосившийся. Краска на ставнях давным-давно облупилась, крыльцо скрипит. Но на подоконнике стоит горшок с геранью — кто-то пытается сделать жилище уютнее.

— Может, не стоит? — вдруг сомневается Лори, когда мы останавливаемся у калитки. — Мы же чужие люди. Вдруг они подумают, что мы из жалости…

— Почему из жалости? Мы из сочувствия, а это разное, — отвечаю я. — Просто хотим узнать, не нужно ли им что-то еще.

Толкаю калитку. Она открывается со скрипом. Подходим к двери и стучим. Нам открывает тот самый мальчик. Глаза его расширяются от удивления, когда он видит нас.

— Это вы! — выдыхает он. — Добрые феи из булочной!

Я не успеваю ответить, потому что из глубины дома раздается слабый женский голос:

— Элиас, кто там? Если опять приходили из-за долга, скажи, что на этой неделе я уже отдала…

— Мама, это не они! — кричит мальчик в ответ и распахивает дверь шире. — Заходите, пожалуйста!

Мы переглядываемся с Лори и входим. Внутри темновато — окна маленькие, и в комнате явно давно не убирались. На полу валяются детские игрушки, какие-то тряпки, в углу стоит корзина с грязным бельем. Пахнет затхлостью и чем-то кисловатым.

А в дальнем углу, на узкой кровати, лежит молодая женщина. Господи, да ей от силы лет тридцать! Лицо измученное, бледное, темные круги под глазами, худющая — кожа да кости. Она пытается приподняться, но тут же морщится от боли и падает обратно на подушку.

— Простите, что не могу встать, — хрипло произносит. — Спину сорвала позавчера, когда таскала мешки с бельем. Теперь даже пошевелиться больно.

Возле кровати топчутся две маленькие девочки. Старшей лет пять, младшей — года три, не больше. Обе в чистых, но уже очень стареньких платьицах, с всклокоченными волосами. Младшая сопит носом и трет кулачком глаза.

— Мама, — тянет она тоненьким голоском, — кушать хочу…

У меня сердце сжимается. Лори хватает меня за руку — у нее, похоже, тоже комок в горле.

— Элиас принес пирожки, — продолжает женщина, и я слышу в ее голосе извиняющиеся нотки. — Мы сейчас их поделим. Простите, что дом в таком виде… Я бы прибралась, но…

— Не нужно извиняться, — быстро говорю я и шагаю к кровати. — Меня зовут Анна, а это Лори. Мы… э-э… подруги Элиаса. Из булочной.

— Я им ничего не обещал! — тут же встревает мальчик, испуганно глядя на мать. — Честное слово, мам, я просто попросил скидку, а они…

— Мы сами захотели помочь, — перебивает его Лори. — И сейчас хотим помочь еще. Если вы не против, конечно.

Миланка — так, кажется, назвал ее продавец — смотрит на нас недоверчиво. В глазах читается и надежда, и страх.

— Я не могу вам заплатить, — тихо говорит она. — У меня ничего нет. Все уходит на выплату долга. А сегодня я даже не смогла постирать белье, которое взяла на дом. Заказчица рассердится, и я потеряю работу…

— Нам не нужно от вас ничего, — отрезаю я. Оглядываюсь по сторонам и принимаю решение. Шепотом спрашиваю: — Лори, у нас остались деньги? Тебе не будет жаль отдать их не на платья или чай в таверне?

— Почти все осталось, ты же на свои покупала, гордячка, — кивает подруга, и я вижу, что она поняла, о чем я думаю.

— Тогда вот что, — поворачиваюсь я к Миланке. — Мы сейчас ненадолго уйдем и вернемся, не сомневайтесь. А потом немного поможем вам с уборкой и готовкой.

Женщина молчит, и я вижу, как по ее щеке скатывается одинокая слезинка.

— Почему? — шепчет она. — Почему вы хотите нам помочь? Вы же даже не знаете нас…

— А разве для этого должна быть причина? — спрашиваю. — Но раз вам это важно, то… мы считаем, что дети не должны голодать. Правило у нас такое. Вот мы ходим и помогаем. Семьям, у которых временные трудности, как у вас.