— Они правы, что боятся. Эта формула может уничтожить мир.

— Или спасти его, — возразила Гелла. — Всё зависит от того, кто и как её использует.

Она поставила ампулу обратно в свинцовый футляр.

— Я покажу вам, как это работает. На Кракене.

— На ком?

— На мышке. Кракен — мой подопытный. Не бойтесь, я не буду его убивать. Просто продемонстрирую «лечебный» режим.

Она достала из футляра фиолетовую ампулу и отлила половину в маленькую пробирку. Пробирку поставила в специальный алхимический прибор — резонатор. Повернула несколько ручек, настраивая частоту.

— Кракен, — сказала она, открывая клетку. — Иди сюда.

Мышь вылезла, понюхала воздух и села на стол, глядя на Геллу чёрными бусинками глаз. Гелла взяла лезвие и сделала крошечный порез на кончике своего пальца. Кровь выступила каплей.

— А теперь представьте, что это ранение в бою, — сказала она. — Обычно я использовала бы антисептик и повязку. Но сегодня я использую «Эйфирный резонанс».

Она взяла пробирку с фиолетовой жидкостью, настроила резонатор на «лечение» — голубоватый свет. Капнула одну каплю на порез. Жидкость зашипела, впиталась в кожу. Через несколько секунд порез затянулся, не оставив даже шрама.

— Вот так, — сказала Гелла. — Никакой магии. Только алхимия, настроенная на нужную частоту.

Омэн молчал. Он смотрел на её палец — чистый, целый, будто пореза и не было.

— Это… — он замолчал, подбирая слова. — Это невероятно.

— Я знаю, — Гелла убрала пробирку. — Поэтому вы должны меня понять. Я не могу отдать формулу Совету. Они используют её для войны. А я хочу, чтобы её использовали для спасения жизней.

Омэн подошёл к доске, посмотрел на формулы.

— Твоя версия 7.4, — сказал он. — Что не так?

— Стабильность. «Эйфирный резонанс» работает только в малых объёмах. Если попробовать синтезировать большой объём — происходит взрыв. Эфирные потоки резонируют слишком сильно.

— А если настроить частоту по-другому?

— Тогда результат будет непредсказуемым. Один раз я пыталась создать лечебный состав для большой раны, а получился кислотный туман. Хорошо, что я была в защитном костюме.

Омэн усмехнулся — впервые за эти дни.

— Ты когда-нибудь взрывала лабораторию?

— Три раза. Но это были маленькие взрывы. Никто не пострадал, — добавила она поспешно. — Кроме Кракена. Он тогда облысел. Но шерсть отросла.

Омэн посмотрел на мышь. Кракен сидел на столе, умываясь лапками.

— Ты доверяешь мне? — спросил он неожиданно.

Гелла замерла.

— Что?

— Ты только что показала мне формулу, за которую тебя могут казнить. Ты доверяешь мне настолько, что не боишься, что я передам твои записи Совету?

Гелла посмотрела ему в глаза. Янтарные, с вертикальным зрачком. Сейчас они не были холодными. В них было что-то другое — уязвимость, что ли?

— Я доверяю вам, — сказала она. — Потому что вы меня поцеловали. Два раза. А люди, которые целуют, не предают. По крайней мере, я хочу в это верить.

Омэн шагнул к ней.

— Ты слишком наивна, Гелла.

— Вы уже говорили.

— Но ты меняешь моё представление о наивности. Может, это не недостаток. Может, это… редкий дар.

— Теперь вы в меня влюблены? — спросила Гелла с лёгкой усмешкой.

— Я не знаю, как это называется. Но когда ты рядом, я забываю о приказах. О долге. О Совете. Я думаю только о том, как бы тебя не убило твоей же кислотой.

— Романтично, — фыркнула Гелла.

— Я не умею романтично. Я умею говорить правду.

— Тогда скажите: вы боитесь за меня?

— Да.

— А за себя?

— Нет. За себя я не боюсь.

— А зря, — Гелла подошла к нему вплотную. — Потому что если со мной что-то случится, вы будете мучиться. А это хуже, чем любой приказ.

Омэн протянул руку и коснулся её щеки.

— Ты опасна, — сказал он. — Не только твоими формулами. Ты опасна тем, что делаешь со мной.

— А что я делаю?

— Превращаю в тряпку.

Гелла рассмеялась.

— Наследный принц Дома Ночи — в тряпку? Это надо записать в летописи.

— Запиши. Но после того, как я научу тебя отрабатывать уклонение от теней.

— Сегодня мы говорим о формулах. Об уклонении — завтра.

— Хорошо, — он убрал руку. — Покажи мне всё. Расскажи, как работает твой резонатор. Что ты изменила в версии 7.4. Чего не хватает для стабильности.

Гелла почувствовала, как внутри разливается тепло. Не от слов — от того, что он поверил. Не отчитал, не испугался, а попросил рассказать.

— Идите сюда, — сказала она, подходя к резонатору. — Смотрите внимательно. Сегодня вы станете первым ведьмаком, который поймёт, как работает высшая алхимия.

Она начала объяснять. Про эфирные потоки, про частоты, про резонанс. Омэн задавал вопросы — умные, точные, показывающие, что он действительно слушает. Они простояли у резонатора больше часа, и Гелла впервые за долгое время чувствовала себя не «ходячей проблемой», а учёным, которого понимают.

— Знаете, — сказала она под конец. — А вы не такой страшный, когда не приказываете.

— Я всегда приказываю. Просто сегодня ты не замечаешь.

— Сегодня я замечаю ваш интерес. К науке, конечно.

— Конечно, — повторил он без тени улыбки.

Но Гелла заметила, как дёрнулся уголок его губ.

— Идите, — сказала она. — Уже поздно. Завтра у нас тренировка.

— Завтра у нас допрос Кая. Ты будешь присутствовать.

— А можно?

— Ты — свидетель. И напарница. Обязана.

Гелла кивнула.

Омэн направился к двери, но на пороге остановился.

— Гелла, — сказал он, не оборачиваясь. — Твоя формула… она спасёт тысячи жизней. Я сделаю всё, чтобы она не попала в чужие руки.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Он ушёл.

Гелла осталась одна — с Кракеном, с ампулами, с доской, на которой была написана формула, способная изменить мир.

— Ну что, Кракен, — сказала она мышке. — Кажется, у меня появился союзник. Очень мрачный. Очень опасный. И очень… целующийся.

Кракен чихнул.

Глава 17. Первая ревность

Утро после показа формулы выдалось странным.

Гелла проснулась с чувством, что мир немного сдвинулся. Вчера она показала Омэну самое сокровенное — свою запретную формулу. И он не предал. Не испугался. Даже, кажется, восхитился. Она лежала на кровати, глядя в потолок, и улыбалась как дура.

Лисса, заметив это, поинтересовалась:

— Ты чего лыбишься? Ректор признался в любви?

— Лучше, — ответила Гелла. — Я показала ему формулу.

— И он не сдал тебя Совету?

— Не только. Он сказал, что формула спасёт тысячи жизней, и что он сделает всё, чтобы она не попала в чужие руки.

Лисса присвистнула.

— Это уже похоже на любовь.

— Это похоже на уважение, — поправила Гелла. — Две большие разницы.

— Одна разница, — Лисса свесилась с верхней койки. — В уважении не целуются в оранжереях.

— Заткнись.

— И не краснеют при слове «ректор».

— Я не краснею!

— Краснеешь. Сейчас.

Гелла отвернулась к стене, но уши горели.

В дверь постучали. Настойчиво, в два приёма.

— Гелла, — раздался голос из коридора. Не Лиссы, не посыльного. Мужской, знакомый, но давно не слышанный.

Гелла вскочила, накинула халат и открыла дверь.

На пороге стоял парень лет двадцати, с рыжими, выгоревшими на солнце волосами, веснушчатым лицом и широкой улыбкой. На нём был дорожный плащ, из-под которого выглядывал алхимический халат — синий, с нашивками выпускника столичной академии.

— Марк? — Гелла вытаращила глаза. — Ты? Какими судьбами?

— Перевели, — Марк распахнул объятия. — Из столичной в вашу «Тёмную Когтистую».

— «Тёмный Коготь», — машинально поправила Гелла, позволяя себя обнять. — Как ты… откуда? Я думала, ты в северном филиале.

— Был. А теперь я — магистр алхимии. Меня пригласили читать лекции по теоретической базе. Говорят, у вас тут проблемы с утечками формул, нужны свежие головы.