— Кай, — прошептала она. — Зачем ты это сделал?

Ответа не было.

Гелла вздохнула и пошла в общежитие. Ноги не слушались, руки дрожали, в голове шумело. Но где-то глубоко внутри, под слоем боли и предательства, росло что-то новое.

Уверенность.

Она поймала шпиона. Она спасла свои формулы. Она доказала ректору, что чего-то стоит.

Пять золотых, — вспомнила она спор с Лиссой. — Завтра заберу выигрыш.

Глава 9. Ночной разговор у костра

Они не вернулись в академию до самого утра.

После того как Кая заперли в подвале, Омэн неожиданно сказал:

— Идём. Надо осмотреть место передачи ещё раз. Возможно, он что-то спрятал.

— Сейчас? Среди ночи? — Гелла чувствовала, что силы на исходе. Адреналин схлынул, и теперь организм требовал сна, еды и хотя бы минуты тишины.

— Сейчас, — отрезал ректор. — Утром может быть поздно. Его сообщники могли наблюдать.

Гелла вздохнула и поплелась за ним.

Они вернулись на старое кладбище. Луна выглянула из-за туч, и могилы отбрасывали длинные, кривые тени. Омэн ходил между надгробиями, разглядывая землю, надписи, трещины в камне. Гелла сидела на чьём-то склепе и смотрела на него усталыми глазами.

— Ничего, — сказал он через десять минут. — Но это странно. Почему он пришёл на кладбище, если никто не пришёл за свёртком?

— Может, его напарник испугался? — предположила Гелла. — Увидел нас и сбежал?

— Может. Или Кай сам хотел передать свёрток через тайник, но мы помешали.

— И где этот тайник?

— Не знаю. — Омэн остановился у большого склепа с ангелом на крыше. — Но мы найдём. Завтра.

Он подошёл к Гелле и сел на соседний камень. Не на землю — на камень. Соблюдал дистанцию.

— Не замёрзла?

— Замёрзла, — призналась Гелла. — Но терплю.

Омэн щёлкнул пальцами, и тень от склепа вдруг изогнулась, потянулась к куче сухих веток и подожгла их. Вспыхнул маленький костёр — ровный, без дыма, с тихим треском.

— Вы и костёр можете тенями зажечь? — удивилась Гелла.

— Тени — это не только тьма, — сказал Омэн. — Это отсутствие света. А отсутствие можно заполнить чем угодно. Энергией, например.

— Звучит как магия.

— Это и есть магия.

Гелла подвинулась поближе к костру. Тепло было приятным — такое не давала никакая ампула. Она протянула руки к огню, закрыла глаза.

— Ты молодец сегодня, — неожиданно сказал Омэн.

Гелла открыла глаза.

— Вы опять меня хвалите? Это уже второй раз за ночь. Я начинаю подозревать, что вы не настоящий ректор. Настоящий ректор должен быть ворчливым и вредным.

— Я вредный, — спокойно ответил Омэн. — Но справедливый. Ты сделала то, на что мало кто способен. Ты поймала предателя, не дала ему убить себя и не растерялась. Это дорогого стоит.

— Вы просили взять его живым.

— Я просил. Ты выполнила.

Гелла посмотрела на огонь.

— А знаете, что я поняла сегодня? — сказала она тихо. — Что я совсем не знаю людей. Кай был моим другом. Два года. Я верила ему, как себе. А он…

Она замолчала, сглотнула ком в горле.

— Это не твоя вина, — сказал Омэн. — Предатели всегда маскируются. Те, кто работает на Орден Чёрной Розы, проходят специальную подготовку. Они умеют казаться кем угодно. Другом, влюблённым, братом. Их цель — войти в доверие. Твоя ошибка в том, что ты доверчива. Но это не порок. Это качество, которое делает тебя человеком.

— А вы доверчивы, ваше сиятельство? — спросила Гелла.

— Нет, — ответил он. — Поэтому я одинок.

Она не ожидала такой откровенности. Омэн всегда казался ей закрытым, как сундук с сокровищами, к которому нет ключа. А сейчас он сидел у костра, освещённый оранжевым светом, и его лицо не казалось таким каменным.

— Моя мама погибла, когда мне было двенадцать, — вдруг сказала Гелла.

Омэн повернулся к ней.

— Её убили во время осады. Она была алхимиком, как и отец. Они вместе работали в крепости, когда напали мятежники. Реактивы кончились, а маги не поспели. Она вышла на стены с последней ампулой — кислотной. Убила пятерых, но шестой успел выстрелить.

— Мне жаль, — тихо сказал Омэн.

— Не надо. Это было давно. — Гелла поёжилась, но не от холода. — Отец после этого замкнулся. Он тоже был алхимиком, но больше не мог смотреть на реактивы. Он спился и умер через три года. Я осталась одна.

— Поэтому ты решила стать алхимиком?

— Поэтому я решила, что больше ни один солдат не умрёт из-за того, что у него кончились реактивы, — твёрдо сказала Гелла. — Моя формула сделает так, что алхимические составы можно будет создавать из воздуха. Из земли. Из грязи под ногами. Солдатам больше не нужно будет таскать с собой ящики ампул. Достаточно иметь базу — каплю стартового реагента — и они смогут синтезировать всё что угодно.

Омэн молчал.

— Вы думаете, я сумасшедшая? — спросила Гелла.

— Я думаю, что ты одержима, — ответил он. — Но это не страшно. Страшно, когда одержимость не подкреплена талантом. У тебя талант есть.

— Это снова комплимент?

— Это снова констатация факта.

Гелла усмехнулась.

— А у вас была семья, ваше сиятельство? — спросила она. — Мать, отец?

Омэн помолчал. Так долго, что Гелла уже решила — не ответит.

— Была, — сказал он наконец. — Но Дом Ночи — это не Дом Тепла и Света. У нас не принято говорить о семье. У нас принято говорить о долге.

— И вы всегда выполняли долг?

— Всегда.

— А сейчас? — Гелла посмотрела ему в глаза. — Вы выполняете долг или… есть что-то ещё?

Омэн выдержал её взгляд.

— Сейчас я делаю то, что считаю правильным, — сказал он. — Это не всегда совпадает с приказами Совета.

Он знает, — подумала Гелла. — Он знает, что Совет приказал ему следить за мной. И он всё равно говорит это вслух.

— Вы рискуете, — сказала она. — Если Совет узнает…

— Совет не узнает, — перебил Омэн. — Пока ты не расскажешь.

— Я не расскажу.

— Я знаю.

Они сидели у костра, и тишина между ними была не тяжёлой, а какой-то… тёплой. Как одеяло, в которое можно закутаться и не бояться ветра.

— Ваше сиятельство, — сказала Гелла. — А вы когда-нибудь влюблялись?

Омэн посмотрел на неё с таким выражением, будто она предложила ему станцевать польку на могиле предков.

— Это неуместный вопрос, — жёстко сказал он.

— Это простой вопрос. Можно ответить «да» или «нет».

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

— А во сне?

— Гелла.

— Ну, бывает же. Вам снятся сны, там всякое… принцы и принцессы…

— Мне снятся сражения, — отрезал Омэн. — И тени. Много теней.

— Грустно, — вздохнула Гелла. — А мне снятся формулы. Иногда — взрывы. Однажды мне приснилось, что я превратила весь мир в желе. И каталась на нём, как на батуте.

— Ты странная.

— Я гениальная. Есть разница.

Омэн почти улыбнулся. Не улыбнулся — уголок губ чуть дёрнулся вверх, но Гелла заметила.

— Вы улыбнулись! — воскликнула она. — Я видела!

— Ты ошиблась.

— Не ошиблась! У вас губы искривились!

— Это нервный тик.

— У ведьмаков бывает нервный тик?

— У всех бывает, — Омэн встал. — Костёр гаснет. Пора возвращаться.

Гелла нехотя поднялась.

— Знаете, ваше сиятельство, — сказала она, отряхивая комбинезон. — А вы не такой страшный, как говорят.

— Это плохо?

— Это хорошо, — улыбнулась Гелла. — Очень хорошо.

Она пошла к выходу с кладбища. Омэн — за ней, на несколько шагов позже. Когда они проходили мимо последнего надгробия, он негромко сказал:

— Гелла.

— Да?

— Твой отец… Он был бы тобой горд.

Гелла не обернулась.

— Спасибо, — сказала она. — Это лучший комплимент, который я слышала за всю жизнь.

И пошла дальше, пряча глаза, потому что они вдруг стали подозрительно мокрыми.

•••

В академию они вернулись, когда небо на востоке начало светлеть.

Гелла шла, глядя на восход, и думала. О Кае, о формуле, о ректоре. О том, что мир не чёрно-белый, а цвета старого пергамента. О том, что предатели иногда улыбаются, а спасители — смотрят холодно.