Его руки легли ей на талию, скользнули выше, под лопатки. Гелла выгнулась навстречу, её пальцы вцепились в его плечи. Сквозь ткань рубашки она чувствовала жар его кожи — и хотела большего.

— Омэн… — прошептала она, когда он оторвался от её губ и принялся целовать шею, ключицы, впадинку над грудью.

— М-м-м? — Он не отвлекался. Его губы творили что-то невообразимое: горячие, влажные, они оставляли за собой дорожку из мурашек.

— Твои тени… они смотрят.

— Пусть смотрят. Им полезно учиться.

Он подхватил её на руки и понёс к кровати. Гелла обвила его шею, прижимаясь ближе, чувствуя, как его сердце бьётся в такт с её. Ещё никогда она не была так близко к кому-то. Так уязвима. Так свободна.

Он опустил её на покрывало — прохладный шёлк обжёг спину сквозь тонкую рубашку. Гелла потянула его за собой, и он послушно лёг рядом, нависая, опираясь на локти.

— Не торопись, — попросила она, хотя сама горела от нетерпения.

— Не буду, — пообещал он. И сдержал слово.

Он раздевал её медленно, будто снимал слои драгоценной упаковки. Сначала рубашка — пуговица за пуговицей, и каждый новый дюйм обнажённой кожи он отмечал поцелуем. Плечи, грудь, живот, бёдра. Гелла изгибалась под его губами, тихо вскрикивая, когда язык касался особенно чувствительных мест.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептала она, запрокидывая голову.

— Ты меня уже свела, — ответил он, стягивая с себя рубашку. — Того гляди, — в его голосе проскользнула усмешка, — не знаю, как жить дальше.

Гелла провела ладонями по его груди — тёплой, гладкой, с тонкими полосами старых шрамов. Один шрам был особенно длинным — от плеча до локтя. Она поцеловала его, чувствуя пальцами биение пульса.

— Здесь больно было?

— Уже нет.

— А здесь? — она коснулась губами его шеи, ключицы, соска.

— Тебе не обязательно… — начал он, но она перебила:

— Я хочу.

Она целовала его везде, где могла дотянуться, и слушала, как его дыхание сбивается, становится чаще, тяжелее. Его руки в это время гладили её спину, бока, живот, опускались всё ниже, заставляя её выгибаться.

— Гелла, — его голос сорвался на шёпот. — Если ты не остановишься…

— Не хочу останавливаться.

Он перехватил её руки, опрокинул на спину и накрыл своим телом. Искорки страсти пробежали между ними, когда их кожа встретилась — жаркая, влажная, живая.

— Я люблю тебя, — сказал он, глядя в глаза. — Запомни это. Что бы ни случилось.

— Я тоже тебя люблю, — ответила она. — Теперь никуда не денешься.

Он улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которую видели только тени. И вошёл в неё.

Гелла вскрикнула — не от боли, от полноты ощущений. Мир исчез. Остались только они: его дыхание у её уха, её пальцы, вцепившиеся в его спину, их сердца, бьющиеся в унисон. Обжигающий жар между телами. Вкус пота на губах.

Он двигался медленно, почти мучительно осторожно, но Гелла хотела большего. Она притянула его ближе, обхватила ногами, заставляя ускориться.

— Сильнее, — прошептала она. — Я не сломаюсь.

— Ты уверена?

— Я алхимик. Я знаю, что делаю.

Он усмехнулся — теперь уже не нежно, а опасно, по-звериному. И взял её быстро, жадно, без остатка.

Комната наполнилась звуками: их шёпотом, сбивчивым дыханием, тихими стонами. Тени сгустились вокруг кровати, создавая кокон, в котором не было ничего, кроме них двоих. Они терялись друг в друге, забывая, где кончается один и начинается другой.

Гелла достигла пика первой — волна накрыла её с головой, вынуждая выгнуться дугой и закусить губу, чтобы не закричать. Омэн последовал за ней через несколько мгновений, уткнувшись лицом в её плечо, и тихо зарычал, выплёскивая себя в неё.

Они лежали, переплетённые, тяжело дыша, и не могли пошевелиться.

— Это было… — начала Гелла.

— Знаю, — перебил он.

— Не говори, что «констатация факта».

— Не скажу, — он поцеловал её в висок. — Скажу, что это было чудо.

Она прижалась к нему, чувствуя, как его сердце постепенно успокаивается.

— Омэн.

— М-м-м?

— Твои тени… они нас видели.

— И что?

— Они теперь никогда не дадут нам покоя.

— Они уже давно не дают, — он провёл рукой по её спине. — Привыкай.

Она усмехнулась и закрыла глаза.

А утром, когда первые лучи солнца проникли в комнату, она почувствовала, что её целуют в плечо. Не открывая глаз, она улыбнулась.

— Если это сон, не будите.

— Это не сон, — ответил Омэн. — Это явь. И она только начинается.

Они остались лежать, обнявшись, под балдахином, укрытые тенями и тишиной, и никто не осмелился их потревожить.

Глава 31. Затишье перед бурей

Утро началось с того, что Гелла проснулась от прикосновения тёплых губ к своей шее.

Она ещё не открыла глаза, но уже улыбалась — сонная, расслабленная, счастливая. Её тело помнило каждое прикосновение прошедшей ночи, каждый шёпот, каждое движение. И сейчас оно тянулось навстречу новым ласкам, как цветок к солнцу.

— Ты не даёшь мне спать, — пробормотала она, не размыкая век.

— Ты слишком красивая, когда спишь, — ответил Омэн. Его голос, низкий и хриплый со сна, вибрировал где-то у неё за ухом. — Не могу удержаться.

Он провёл рукой по её обнажённому плечу, спустился ниже, по груди, животу. Гелла выгнулась, тихо застонав.

— Это нечестно, — прошептала она. — Ты пользуешься моей слабостью.

— А какая у тебя слабость?

— Ты.

Он усмехнулся — ей в спину, горячим дыханием.

— Тогда я буду пользоваться этим постоянно.

Он перевернул её на спину, навис сверху, и Гелла наконец открыла глаза. Омэн смотрел на неё сверху вниз, и в его янтарных глазах не было ни холода, ни тьмы — только тепло и какая-то мальчишеская беззащитность, которую он никому не показывал.

— Я люблю тебя, — сказал он, поглаживая её щёку большим пальцем.

— А я тебя, — ответила она, притягивая его за шею.

Поцелуй был медленным, сладким, без спешки. Они целовались, пока лёгкое утреннее возбуждение не переросло в нечто большее. Омэн вошёл в неё так же нежно, как в прошлую ночь, но теперь не было страха — только доверие и желание. Гелла вцепилась в его плечи, обхватила ногами, и они двигались в унисон, как будто танцевали тот самый танец теней, только без одежды.

Она кончила первой — тихо, дрожа, уткнувшись лицом в его грудь. Он последовал за ней через несколько мгновений, с глухим стоном, и замер, тяжело дыша.

— Теперь ты точно меня разбудил, — прошептала Гелла, чувствуя, как он всё ещё внутри неё.

— Это был лучший будильник, — ответил он, целуя её в висок. — Завтрак?

— Через час.

— А что будем делать этот час?

Она лукаво посмотрела на него.

— Угадай с трёх раз.

Он не стал угадывать.

Завтрак они пропустили. И обед тоже почти.

Встали только к вечеру — голодные, уставшие, но странно довольные. Гелла натянула рубашку Омэна (она была ей велика, как платье), села на подоконник и смотрела, как он разжигает камин.

— Знаешь, — сказала она. — Я никогда не думала, что буду счастлива. По-настоящему.

Он повернулся.

— А я никогда не думал, что смогу быть счастлив. С моей натурой, с моим прошлым. Ты изменила меня, Гелла.

— Я не меняла. Я просто… была рядом.

— Этого оказалось достаточно.

Он подошёл к ней, взял за руку.

— Но скоро всё изменится.

— В каком смысле?

— Торнберг в тюрьме, но его сообщники на свободе. Орден Чёрной Розы не простит нам потерю своего агента. Они нанесут ответный удар. Я чувствую это.

Гелла напряглась.

— Твои тени?

— Да. Они шепчут. Говорят, что надвигается буря.

Она сжала его пальцы.

— Мы готовы?

— Мы готовы настолько, насколько это вообще возможно. Твоя новая фиолетовая ампула?

— Почти готова. Нужно протестировать стабилизатор.

— Завтра займёмся этим. Сегодня — отдых. Последний спокойный день.