— То-то и оно. От нас ждут нечеловеческих хитростей, а мы им — примитив. Хорошо срабатывает.
— А если пожар?
— Напряги память и подумай хорошенько, — сказал Мазур. — Ты когда-нибудь слышала про пожар на железнодорожном вокзале?
Она добросовестно задумалась. Мазур остановил ее, отошел к бело-синему киоску и купил обоим мороженое. Вернувшись, сунул ей красивый пакет и поинтересовался:
— Ну как, вспомнила?
— Ты знаешь, как не бьюсь, припомнить не могу… — сказала она с удивленной улыбкой.
— То-то, — осклабился Мазур. — Горят дома, бензохранилища, леса и отели. А железнодорожный вокзал — нечто незыблемое и с пожаром никак не ассоциируется. Если и загорится, раз в сто лет. И потом, есть еще один нюанс… Мы сейчас совершенно слились с толпой — никуда не спешим, никакой поклажи не имеем. Если нас каким-то чудом и засекут, брать тут же ни в коем случае не будут. Станут следить, справедливо рассудив, что сокровища мы куда-то запрятали. Ты не видела слежки, когда отъезжали от вокзала?
— Не было никакой слежки. И за тобой, когда ты возвращался, никто не шел.
— Вот видишь, — сказал Мазур. — Честно говоря, у меня было желание отправить кассеты обыкновенной посылкой. На шантарский адрес кого-нибудь из знакомых. В советские времена я бы рискнул — но сейчас почта работает похуже, чем у вас лет сто назад на Дальнем Западе. Впрочем, в советское время мы бы с тобой в жизни не встретились и такую операцию не крутили бы… Постой здесь, долижи мороженое. Если пристанут знакомиться, гордо отворачивайся.
Он взбежал по ступенькам к двери в торце панельной пятиэтажки, над которой висела вывеска «12-е почтовое отделение». Минут через пять появился на улице. Джен с презрительным видом смотрела на поток машин, а возле нее вертелся сын кавказских гор в своей национальной одежде — замша, золото на пальцах и во рту, сизая трехдневная щетина — и уныло, без особой надежды, тянул:
— Дэвушка, правда нэ хочешь в рэсторан, да?
Мазур дружелюбно похлопал его по плечу:
— Дарагой, это не ты на лестнице стодолларовую бумажку потерял?
— Какой лестница, да? — встрепенулся сын гор.
— А вон, где почта, — сказал Мазур. — На лестнице лежит, и президент на ней такой солидный… Вроде тебя такой.
— Разыгрываешь, да?
— Канэчно, да, — сказал Мазур, взял Джен под руку и направился прочь. Оглянувшись, увидел, что бог весть какими ветрами занесенный сюда горец все же философски озирает лестницу — вдруг да и в самом деле залежался зеленый президент?
— Ну что? — спросила Джен.
— Как в старом анекдоте, — ответил Мазур. — Есть одна плохая новость и одна хорошая. Телеграмму я отправил. Отметился, теперь генерал будет знать, где мы. Эта новость, понятно, хорошая…
— А плохая?
— Не такая уж плохая, но все-таки… Междугородный телефон у них только в одном месте — на центральном телеграфе. Раньше была еще парочка отделений, но в последние годы, как водится, навели экономию. Идя навстречу пожеланиям населения.
— Как?
— Тебе этого не понять… Это только мы понимаем. В общем, все почтовые отделения они вряд ли возьмут под контроль — это им не прежние времена, да и невозможно просмотреть абсолютно все телеграммы, идущие в Шантарск, моя к тому же вовсе не зашифрована, просто условный сигнал… А вот поставить на телеграфе постоянный пост — вполне реально. Но идти туда придется — иначе как получить дальнейшие инструкции? Та же ситуация, что и у тебя… Не следовало бы, но приказ недвусмысленный. Ага, вот и твой семьдесят девятый… Пару кругов вокруг сделаем для надежности?
— Обязательно.
— Может, и номер квартиры наконец выдашь?
— Ну зачем тебе?
— Чтобы осмотреть все подходы. Вдруг тебе в окно прыгать придется?
— Третья, — неохотно сказала она.
— Так, — присмотрелся Мазур. — Первый этаж, значит. Постой, а я рекогносцировочку проведу…
Он не спеша подошел к подъезду, где сидели на лавочке три бабки, и возле них крутилась беспородная желто-рыжая собачонка. Присел на корточки. Собачонка — еще щенок, сразу видно, — тут же радостно кинулась к нему поласкаться. Почесав ее за ухом, Мазур спросил:
— Бабушки, а однокомнатные квартиры в подъезде есть?
Они воззрились на незваного собеседника довольно подозрительно. Мазур, изобразив самую простецкую улыбку, поторопился сообщить:
— Если бы я был вор — замками бы интересовался… Мне б однокомнатную снять.
— С женой разводитесь? — поинтересовалась одна.
— Нет, — сказал Мазур. — Офис хочу открыть. То бишь— контору.
— Во-о! — закивала самая старая с недоброжелательным видом. — И до нас добрались. Офис ему понадобился. А потом девки пойдут, пьянки, за тобой следом и рикитеры явятся… Размечтался! Вон, в семьдесят седьмом пустили одного такого, теперь по лестнице пройти жутко…
— Да я-то рэкетирам не нужен, — сказал Мазур. — Доходы больно уж маленькие. Я аптеку открыть хочу.
И угодил в точку — бабульки моментально оживились, преисполнившись самых добрых чувств.
— Аптеку? — переспросила самая худая. — Слышали, подруги? Вот это дело, а то пока дойдешь до Камышинской, сто раз помрешь… А не врешь? Тот армян из семьдесят седьмого тоже сначала наобещал…
— С места не сойти, — сказал Мазур. — Место бойкое, улица центральная — в самый раз для аптеки. Повесить вывеску побольше и покрасивее, чтобы издалека видели…
Отношение к нему переменилось кардинальнейшим образом.
— Однокомнатную? — сказала самая старая уже заинтересованно. — Так у нас на всех пяти однокомнатные. Третья, над ней, значит…
— Седьмая, — беззвучно пошевелив губами и воздев глаза к небу, подсказала сидящая рядом. — Седьмая, потом одиннадцатая, за ней, на третьем, пятнадцатая…
— Нет, мне бы на первом этаже, — сказал Мазур. — Каково больным будет наверх карабкаться?
— Я ж говорю — третья. Только этот коммерсант, может, и не сдаст?
— Семеновна, да с чего ж он коммерсант?
— А говорили — из этих?
Между старушками вспыхнула оживленная дискуссия. Мазур не вмешивался, навострив уши. Скоро выяснилось, что старушки здесь сидят, словно на боевом посту, с рассвета до заката, если нет дождя, и знают всех, кто в их подъезде обитает. Жилец из однокомнатной третьей коммерсантом был окрещен по некоторым чисто внешним признакам: подъезжал на новеньких «жигулях», входил и выходил нерегулярно, что позволило бабулькам, сделать в общем-то, логичный и верный вывод — где бы ни работал, строгим распорядком дня не связан. А вдобавок ходит в кожаном пальто, пиво в авоське не таскает, и к нему порой захаживают такие же, как он, хорошо одетые, трезвые. Точно, коммерсант или мафиози, вон как вежливо здоровается…
— А дома он, интересно? — спросил Мазур, когда старушки стали повторяться.
— «Жигули»-то вон стоят, — Она показала на белую «семерку», в самом деле новенькую.
Ничего не поделаешь, придется идти. Мазур вошел в подъезд — хорошо еще, дверь закрывается, со двора не видно, покурил меж первым и вторым этажом, преспокойно вышел. Развел руками:
— Не открывает что-то, спит, видимо. Через часок еще зайду, больно уж место хорошее…
И побыстрее свернул за тот же угол, из-за которого вышел. Джен нетерпеливо кинулась навстречу:
— Где тебя носит?
— Погоди, — сказал Мазур, озираясь.
Окна выходят на запущенный парк, место тихое. Первый этаж расположен довольно высоко, вон тот балкон, судя по всему, как раз третьей квартире и принадлежит. Положительно, явку выбирали тщательно: при необходимости ничего не стоит, прыгнув с балкона, уйти через парк… Балконная дверь приотворена, но за плотными занавесками ничего внутри не видно.
— Иди уж, — сказал он. — Только, я тебя очень прошу… Сверим часы. Ровно через пять минут, если все пройдет гладко, выгляни на балкон. Якобы любуешься диким ландшафтом. И обо мне ничего не говори, идет? Скажи, что вас из тайги выбралось целых шестеро, и старший группы оказался настолько предан идее братского сотрудничества, что благородно отпустил тебя на явку, усадив в такси…
