Президент Республики (подпись)

Суперинтенданте Государственной канцелярии

(подпись)

БОЛЬШАЯ ГЕРБОВАЯ ПЕЧАТЬ

ПЕЧАТЬ КАНЦЕЛЯРИИ»

...И когда павлин при трехцветной ленте через плечо с хорошо скрываемой скукой закоренелого бюрократа продекламировал сей шедевр канцеляризма, конный офицер в старомодном мундире, с золотыми эполетами, что-то громко скомандовал по-испански, взметнул шпагу перед лицом в положении «подвысь» – и строй драгун повторил это, а небольшой оркестр рявкнул туш.

Мазур стоял, как мертвый. Потому что удостоенная того же ордена женщина, поименованная как «сеньорита Ольга-Анхелита Карреас», так и не появилась на обширном дворе Государственной канцелярии, замкнутом со всех четырех сторон высокими домами старинной постройки. Только теперь он в полной мере осознал, что не увидит ее никогда.

Они не спеша брели по Арбату – контр-адмирал Кирилл Мазур и генерал-майор Михаил Кацуба, при новеньких погонах, которые надели впервые три часа назад, и на шее у них висели кресты с мечами ордена «За заслуги перед Отечеством» второй степени, а на мундирах красовались прилагавшиеся к таковой степени разлапистые звезды, а вокруг лениво бурлил Арбат, впаривая иностранным дурачкам русскую экзотику, демонстрируя на продажу все, что только было возможно измыслить, – и негр покупал матрешку, а лицо кавказской национальности свободу от патруля.

Не было особенных мыслей – перед глазами просто-напросто все еще стояло одутловатое лицо Большого Папы, и Мазур с вялым интересом гадал: за кого тот их принял, за героев-космонавтов или орлов из «Росвооружения», удачно спихнувших Малайзии партию новеньких истребителей. С уверенностью можно сказать одно: Большой Папа действительность воспринимал плохо.

Из толпы вынырнул расхлябанный юнец – сто одежек и все без застежек, бандана с черепами, то ли обкуренный, то ли просто с придурью – ткнул Мазура пальцем аккурат в «Санта-Росу» и с интересом спросил:

– Дед, бляху не меняешь на зеленые?

Кацуба ударил молниеносно, двумя сомкнутыми и согнутыми в «клюв ястреба» пальцами. Никто так и не понял, отчего недоросль вдруг улегся отдохнуть возле урны, прижав руку к печени – и никто не стал вникать.

– Зря, – сказал Мазур, шагая дальше.

– Конечно, зря, – сказал Кацуба. – Ну и что?

– Знаешь, что меня больше всего удивило в данном финале? То, что нам аккуратно выдали все обещанное и даже не стали проводить профилактических бесед касаемо молчания и возможных последствий.

– Ничего удивительного не вижу, – сказал Кацуба. – Один голый прагматизм. Гораздо проще и нехлопотнее было нам это все повесить, чем закатывать под асфальт. П а п а н я, надо полагать, свято хранит имидж джентльмена, честно платящего по мелким счетам, – это к р у п н ы е счета, как убедили нас английские классики, джентльмен может и не оплачивать... Без малейшего ущерба для родовой чести. А что до профилактики... Кто-то неплохо нас изучил и просчитал, дорогой адмирал. Ты не пойдешь бродить по редакциям бульварных листков, да и я тоже. Не из врожденного благородства души и высокой морали, а оттого, что собака никогда не научится мяукать. Не будем мы мяукать, это н е н а ш е. Циники мы, а не бляди, верно?

– Пожалуй что, – кивнул Мазур. – В конце-то концов, мы все это взяли...

– А почему мы не должны были брать? Я себя не ставлю чересчур высоко, но, по моему глубокому убеждению, мы столько лет рвали в клочья всех, на кого указывал хозяин, нимало не заботясь о целости собственной шкуры, что уж на такие-то мелочи имеем право, verdad? Особенно когда сто раз видели, как навешивают и более крупные звезды, и более яркие ордена на всякую сволочь... Такова моя нехитрая жизненная философия.

– Аналогично, – сказал Мазур. – Слушай, рассказал бы ты, наконец, за что у тебя «Дружба народов»? До сих пор любопытно...

– За заслуги перед отечеством, ясное дело, – сказал Кацуба. – Был я когда-то молодой и энергичный старлей, и приехал к нам в Союз нерушимый республик свободных один генералиссимус типа Папуаса, про которого тогда еще не было известно точно – станет он другом мирового соцлагеря или шатнется в объятия империализма. Ну я был десятой спицей в колесе, опекали его бобры – не мне, юному, чета. Вот только когда он ухитрился срубить хвосты и вместе с советником из ихнего посольства закатиться на хату к проституткам, куда довольно некстати нагрянула облава, – ну, представляешь застойные времена? – именно ваш покорный слуга эту хату вычислил и ухитрился выдернуть оттуда обоих папуасов под носом доблестной советской милиции. За коньячком эту историю кто-то изложил лично дорогому Леониду Ильичу, в те поры еще бодрому, без малейшего маразма. Ильич посмеялся и велел непременно отметить находчивого молодого товарища. Поскольку я возле генералиссимуса светился как исключительно штатское лицо – кажется, аспирант из «Лумумбы», уж точно и не помню, – то и отмечен был соответственно. Такова была моя первая награда... А того генералиссимуса, кстати, все-таки понесло в цепкие объятия мировой Антанты, по слухам, наше же ведомство ему и обеспечило нежданное самоубийство из четырех стволов... Ты что?

Мазур стоял как вкопанный, его мимоходом толкали, он не обращал внимания. Нет, ему не почудилось, как решил было сгоряча, это и в самом деле были странствующие латиноамериканские певцы, Мазур таких не раз видел в Питере, а теперь вот кто-то из вагантов добрался до Арбата. Народец был невероятно живописный, в бахроме, нашитой всюду, где только возможно, в позвякивающих разноцветных бусах. Они ничуть не походили на тех музыкантов, что Мазур видел в Санта-Кроче, – а вот песня была знакомая, та самая «Малагуэна»:

Его пронзила боль. Он крепко зажмурился. Казалось, достаточно открыть глаза – и окажется в ночном саду, освещенном разноцветными огнями, под другими звездами, на другом конце света, и Ольга вновь будет смотреть в лицо – неотрывно, загадочно, покорно и властно. Вот только открыть глаза...

Кажется, он застонал от этой невыносимой боли – Кацуба вдруг потряс за плечо, что-то встревоженно спросил, Мазур отмахнулся. И медленно открыл глаза.

Ничего не было – только морозная, смертная тоска.

И это – последний из рассказов о Маугли, сказал Киплинг.

...И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их.

Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них.

Екклезиаст, 9, 11—12

Памяти моего доброго знакомого М.А., которому удача не изменяла на неправильной стороне улицы, но однажды подвела на правильной...

Александр Бушков

Пейзажи за окном вагона, какими бы они ни были красивыми и приятными для глаза, успели уже окончательно надоесть – любая тайга в свете ясного солнца, любые живописные буераки, долины, реки, сопки и все такое прочее, безусловно, напрочь осточертеет, если созерцать эту чертову нетронутую природу аж несколько дней. Душа поневоле просит, вот чудо, пыльного асфальта, растрескавшегося бетона, автомобильного мельтешения с чадной бензиновой вонью и даже, быть может, толкотни в автобусах. Поскольку все перечисленное, если вдумчиво проанализировать, будет знаменовать собой конец затянувшегося путешествия. Как ни покромсали бывший Советский Союз его бывшие республики, рванувшиеся на свободу, словно тараканы из коробки, все эти дурные перемены ухитрились не затронуть одного-единственного – ширины. В ширину нынешняя независимая Россия осталась такой же. Или почти такой, почти той же самой, как в его случае. От града Питера до града Шантарска поезд тащится, преодолевая абсолютно те же расстояния, что и в старые, осужденные демократической общественностью времена. Ровно столько же верст – а вот времени уходит гораздо больше, нежели при коммунистах – потому что на рельсы порою высыпают остервеневшие бюджетники, давненько не видевшие родную зарплату и оттого не придумавшие ничего лучшего, кроме как побуянить на Великой Сибирской магистрали. А то для разнообразия невзгод рыжий энергетический вампир отдает приказ обесточить очередной перегон...