Приходилось маяться бездельем и ждать, когда археологи вернутся к ужину. И надеяться, что бородатый профессор на сей раз оставит их в покое и общаться не полезет. Поначалу, когда они только появились, Буряковский, обрадовавшись новым лицам, сначала усердно пытался напоить их брагой, а потом битых полчаса повествовал о своей развесистой генеалогии, уходившей корнями в славные времена крестоносцев. По его версии, он происходил прямиком от доблестного польского рыцаря, кидавшегося в сечу на крестоносцев, как буря – за что славного пана и прозвали Бурей, а его последующие предки в ту пору, когда дворянство стало обзаводиться, кроме гербов, еще и фамилиями, начали писаться Буряковскими.

Мазур, предки коего обитали некогда в тех же самых местах, о которых столь живописно повествовал пьяный профессор, пришел к своей версии, которую благоразумно держал при себе. Поскольку «буря» по-польски «бужа», то все вышеизложенное, окажись оно правдой, привело бы к тому, что потомки доблестного рыцаря писались бы Бужаковскими. Зато «буряк», как известно – «свекла», а посему логично будет предположить, что почтенная фамилия профессора имела в основе этот самый овощ. Отсюда вытекало, что далекие его предки к шляхетству имели весьма отдаленное отношение и, скорее всего, пробавлялись выращиванием означенной огородной культуры...

Буряковский тем временем подобрался к смазливенькой поварихе, облапил ее по-медвежьи и принялся вольничать короткими ручонками так, что шофер завистливо застонал. Бедная студентка слабо отбивалась, пищала и ойкала – но когда распаленный профессор недвусмысленно попытался совлечь с нее шортики, начала сопротивляться по-настоящему, так что оба едва не рухнули на горячую плиту.

– Лизонька! Лизетта! – ухал профессор, распаленно колыша брюхом. – Откуда такая холодность, мон шер ами? Помнится, этой ночью вы, прелестница, были не в пример благосклоннее... Ну пойдем в вигвам, чаровница, а то хрен вы у меня сессию сдадите!

– Михал Андреич, люди смотрят! – в отчаянии воззвала жертва сексуальных домогательств на рабочем месте.

– Люди перебьются! – звучно возгласил Буряковский. – Никакие это не люди, а новые русские, судя по внешним факторам, а посему всяк истинный интеллигент обязан их игнорировать, как величину бесконечно малую, согласно энергоинформационности Вселенной... Лизетта, утеха очей моих! Ну пойдем ненадолго в вигвам!

– Может, ему в пятак заехать? – предложил шофер. – Определенно нас парафинит погаными словечками... Ни черта не понимаю, но нюхом чую, что парафинит... Пусть за базар ответит, пузо!

– Сиди, – приказал лысый, которого происходящее только развлекало. – Это он на своем наречии ботает, и не более того... Что, еще на соточку поспорим? Уманит он куклу в палатку на порево, или она отвертится?

– А вот хрен он ее уманит! – убежденно сказал шофер. – Разбейте, Кирилл Степаныч!

– Уманит, – возразил Котовский, стискивая его ладонь. – Куда она, бедолажная, денется, если ей еще кучу сессий сдавать? Проще уж ножки раздвинуть... Опа! Повлек, повлек, пузан хренов!

В самом деле, Буряковскому удалось-таки протащить свою жертву метра три, в сторону палатки. Однако она, решив, видимо, соблюдать в присутствии чужих визитеров минимум светских приличий, в конце концов вырвалась, громким злым шепотом сообщила:

– Да потерпите вы до ночи, Михал Андреич, в самом деле!

И припустила в тайгу, наверное, чтобы отсидеться там среди чащобы, пока профессор охолонет – только ноженьки загорелые замелькали. Оставшись в одиночестве и понимая, должно быть, что в его нынешнем состоянии догнать и пленить девчонку – предприятие безнадежное, Буряковский выругался громко и совершенно неинтеллигентно, шумно высморкался наземь и, подвернув трусы, направился к джипу.

– Соточку позвольте, – вежливо попросил шофер.

– На тебе назад твою соточку, – сокрушенно сказал Котовский. – Ладно, остались при своих... – Он спрыгнул на землю, размял ноги и с несказанной вежливостью осведомился: – Как проходят ученые занятия, господин профессор? Переворота в науке не ожидается?

– Какой тут переворот... – пробормотал Буряковский, громко икая и пошатываясь. – С подобными к-кадрами переворота в науке произвести невозможно. Никакой дисциплины. Каждая сопля позволяет себе вульгарно манкировать своими обязанностями и в грош не ставит авторитет научного руководителя... Лизетт! – громогласно воззвал он в сторону тайги, приложив ладони ко рту рупором.

Тайга безмолвствовала, как народ в известной трагедии.

– Вот видите, – грустно промолвил профессор, распространяя аромат доброй браги. – Какой тут переворот в науке...

– Ненаучные методы вы применяете, профессор, уж простите на худом слове, – ласково сказал Котовский. – Мы – люди темные, гимназий не кончали, однако совет всегда готовы высказать... Вы не пробовали объект ваших вожделений к дереву за ногу привязывать?

– Н-нет... – покачнулся Буряковский озадаченно.

– А вы попробуйте, профессор, попробуйте, – с непроницаемым лицом посоветовал Котовский. – Одним концом – к дереву, другим – за ногу, оченно способствует...

– А ведь правда! – просветленно гаркнул профессор. – Коллега, вы подали прекрасную идею! Данный эксперимент ограничивает способность объекта к неконтролируемому перемещению до минимума, сводя таковое до нулевой экспоненты...

– А я и говорю, – хладнокровно поддакнул Котовский. – Ясное дело, до самой что ни на есть нулевой экспоненты, любой академик с ходу согласится... Ну что, не нашли вы еще золотой шлем Александра Македонского? А то слышал я в Шантарске, что тут древние греки хаживали.

– Ч-чепуха! – воздел палец Буряковский. – Не было никаких таких древних греков! И никаких римлян не было... древних! Это все потом немцы придумали, чтобы оклеветать Ломоносова! Сейчас докажу!

Он припустил в палатку и скоренько вернулся с толстенной растрепанной книгой без обложки. Потеснив Мазура, вскарабкался на заднее сиденье джипа, наполнив машину ядреным ароматом браги, распахнул книгу, спохватился, что держит ее вверх ногами, вернул в нормальное положение и возгласил:

– Вот, слушайте, что пишет академик Хоменко! «Поскольку средний параллакс Юпитера никогда не выходит за созвездие скорпиона, отсюда недвусмысленно вытекает, что Новгородская летопись является позднейшей подделкой Якова Брюса...»

– Оно, конечно, – согласился Котовский. – Ежели параллакс, то тут уж никаких дискуссий... А не выпить ли нам за академика Хоменко?

Он достал из бардачка бутылку виски, большой пластмассовый стакан, и сноровисто набулькал такую дозу, что способна была в секунду уложить любого, находящегося в долгом запое.

Так оно и произошло – одним духом выхлебав чуть ли не треть бутылки, Буряковский посидел, таращась на них осоловело, потом стал клониться вправо и, навалившись на плечо Мазура, смежил глазыньки.

– Давай, Степаныч, отволокем ученого человека в его фигвам, – хохотнул лысый. – Чтоб под ногами не путался... Что смотришь, чадо? Ладно уж, сходи в тайгу, поищи девочку, да объясни ей приличными словами, что в ближайшие часа три ей уж точно в трусы никто не полезет. Смотри у меня, прилично себя веди!

Он выпрыгнул первым и помог Мазуру вытащить храпящего профессора, тяжеленного, как матерый морж. Подхватив бородатого под микитки, они отволокли красу и гордость археологии в палатку, где и бросили без особых церемоний на смятый спальник. Котовский заботливо прикрыл крышку на громадном бидоне с брагой и звучно накинул защелку:

– Выдохнется еще, а к спиртному относиться надо уважительно...

– Пал Федорыч! – заорал снаружи шофер. – Они, похоже, возвращаются, грузовик едет!

Оба шустро вышли наружу. Из тайги опасливо возвращалась взъерошенная Лизетта – в обыденной жизни, надо полагать, просто Лизочка – а со стороны узкой дороги, рассекавшей чащобу, и в самом деле слышалось ворчанье мотора, причем автомобиль был явно не легковой.