Мазур смотрел на экран, не отрываясь. Бог ведает, почему никто не взял этих обормотов с камерой за шиворот и не отволок подальше – они снимали со всем прилежанием. Ручеек крови, вытекший из-под брезента, обнаженные ноги, татуировка на щиколотке в виде сине-зеленого дельфина, обвившегося вокруг якоря...

Он прекрасно помнил эту татуировку. И ее хозяйку. Удар был неожиданным и, признаться, могучим. В первый момент потянуло бежать куда-то, выхватить пистолет из-под мышки, немедленно ткнуть стволом в чью-то физиономию, добиться признания, правды, отомстить...

Быть может, он так и поступил бы – случись все на пару дней раньше, когда он не погрузился еще в здешние сложности с головой. Теперь же... Теперь происходящее вовсе не казалось ему простым, как перпендикуляр. Теперь он попал в ситуацию, когда не следовало верить ни собственным глазам, ни первым скороспелым версиям. Все, все, все было не тем, чем казалось! А потому первую пришедшую на ум версию, прямолинейную и незатейливую, следовало отбросить, сделав над собой нешуточное усилие...

Мазур щедро плеснул себе неразбавленного виски, откинулся на спинку кресла. Перед глазами крутились лица, в ушах звучали голоса, ключевые реплики сплетались в причудливых сочетаниях... или сочетания эти только казались причудливыми?!

Он, конечно, был в первую очередь боевиком, одушевленным лезвием, расчетно-наводящей приставкой к разнообразному оружию. И все же жизнь его не раз ставила в ситуации, когда приходилось не просто резать тех, на кого указало начальство, но и вполне самостоятельно искать правду. Хреновый из него был Штирлиц, если совсем честно, но и работать мозгами случалось...

Кажется, его била дрожь. Вполне возможно, это были неизвестные науке побочные эффекты, сопровождавшие постижение истины. Или, чтобы не быть чересчур уж оптимистичным, не истины, а пути к таковой. Как бы там ни было, загадочные кусочки – не все, пока еще далеко не все! – начали складываться в осмысленную картинку, прежние загадочные петли и зигзаги складывались в конкретные физиономии.

У противника проявлялось лицо – медленно-плавно-постепенно, как на погруженной в ванночку с вонючим раствором фотографии. Пару секунд назад виднелись лишь пресловутые туманные контуры – а теперь харю можно и опознать...

Гипотеза казалась дикой – но так частенько случается с самой что ни на есть доподлинной правдой. И дело не в том, что догадка дикая, иррациональная, порой безумная – а в том, что многие детали, подробности и факты идеально укладываются именно в эту версию, как костяшки домино в коробочку...

Его по-прежнему трясло – от мощного прилива охотничьего азарта, перемешанного с нечеловеческой тоской. Затянув узел галстука, накинув пиджак и направляясь к двери, он все еще ощущал эту хищную дрожь в каждой клеточке тела.

Она исчезла минут сорок спустя, а вот тоска, наоборот, захлестнула так, что выть хотелось – когда он, убедившись в полном отсутствии слежки, распахнув дверцу и усевшись на сиденье жигуля рядом с Михасем, с ходу отметил странную деревянность позы, застывший взгляд. А там и увидел темную дырочку с опаленными краями на правом виске старого знакомого – аккуратную, без капельки крови, результат мастерского выстрела в упор в самый, дураку ясно, неожиданный момент...

И тело было еще теплым.

Он вошел в кабинет Гвоздя, уже успокоившись, холодный и собранный, как встарь, не принимавший сгоряча каких бы то ни было решений. Сейчас никак нельзя было торопиться, потому что от взвешенных поступков зависело абсолютно все, в том числе и жизнь, жизнь – в первую очередь...

– Ну вот, Степаныч, мы тут тоже не сидим сложа руки, – сказал Гвоздь, выйдя из-за стола и с удовольствием потягиваясь. – Только что переправили сюда твою картинку. Не волнуйся, никто божью старушку не обижал даже словесно – она, едва завидя сто баксов, сама искала, чего бы еще впарить столь щедрым и обходительным посетителям...

– Жива-здорова, значит, старушка, – без улыбки сказал Мазур.

– Живехонька, чего доброго, нас переживет. Эти к ней больше не являлись после того раза. А скорая ее быстренько в бодрый вид привела – ничем таким особо жутким в нее не плеснули, каким-то примитивным усыпителем...

– Это понятно, – так же хмуро кивнул Мазур. – Бабушка сама по себе никому была не интересна ни в каком смысле...

– Ты уж прости, я, грешным делом, полюбопытствовал. – Гвоздь достал из стола и протянул ему тщательно завернутый в белую бумагу плоский пакет. – Ты же не предупреждал, что никто смотреть не должен... Дрянь редкостная, по-моему. Лучше уж Томкины лошадки. В них хоть какой-то смысл есть, а вот в этом лешем никакого эстетического смысла я не вижу... Владей, если хочешь. Между нами, зачем тебе эта похабень?

– Да так, – сказал Мазур. – Отработать одну догадку... У меня беда, Фомич, я об этом в первую очередь думаю... Убили моего человека, из системы, прямо на месте встречи, так и сидел в машине с пулей в голове...

Он, слегка наклонившись вперед, зорко следил за лицом Гвоздя – но не узрел там ни тени замешательства, наоборот, озабоченность и словно бы некое понимание.

– Это к которому ты плыл через реку? – преспокойно спросил Гвоздь. – В самый первый день?

– Следили?

– Издаля, сокол, издаля... Уж не посетуй. Мало ли что могло сгоряча прийти тебе в голову. Это потом я к тебе присмотрелся и понял, что сгоряча у тебя ничего не бывает. Но тогда кто ж знал... Знаешь, что такое разумная предосторожность? – Гвоздь ухмыльнулся: – Должен тебе сказать, Степаныч, задумано было просто прекрасно, вовсе даже нетрадиционно. Мы все – люди насквозь сухопутные, у нас в мозги въелось, что красавицу Шантару испокон веков пересекают только по мосту, это когда я пацаном был, лодки еще ходили с берега на берег, пассажиров возили за десять копеек, но с тех пор столько воды утекло в прямом и переносном смысле... Ты, конечно, от моих оторвался. Давать кругаля на машине даже и не стоило – пока они неслись бы в обход, ты мог до соседней губернии добраться... что ты на меня так смотришь? – В его улыбке появилась едва заметная напряженность. – Степаныч, что до твоего кента – это не я. Мне не было ровным счетом никакого смысла его отправлять на тот свет. Если бы ты мне его раньше показал, я бы с него пылинки сдувал...

– Да? – усмехнулся Мазур одним ртом.

– Будь уверен, – серьезно сказал Гвоздь. – Жизнь наша – езда на велосипеде. И, чтобы удержаться, нужно все время ехать. То есть – думать быстро. Когда мне брякнули, что ты рванул вплавь через нашу вовсе даже не узенькую реченьку, я все обдумал в темпе... Возможностей у тебя было только две: либо рвануть из нашего города сломя голову, либо вызвать кого-то своего и ему пожаловаться: что злой дядька Гвоздь взял тебя в плен, что придумал тебе, как в той сказке, нехилую работенку: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что... Поскольку ты вскоре вновь у меня в гостях объявился, первый вариант безоговорочно отпадал. А второй, соответственно, оставался. И тут уж нетрудно было кое-что просчитать наперед. Ясно, как день, что твои военные ко мне со стволами наголо ни за что не ворвутся – в вашей спецуре не дураки, они ж понимают, что девочку твою никто в поместье держать не будет, а вычислить укрытие время нужно... Рано или поздно какая-нибудь умная голова, что фуражку носит не красоты ради, сообразит: проще и безопаснее будет не рыть носом землю в поисках прекрасной пленницы, а подмогнуть тебе найти моих обидчиков... Ну, скажи, я правильно вычислил?

– Правильно, – сказал Мазур, глядя в сторону.

– Вот видишь. Теперь сам подумай: ну зачем мне его убивать? Да он мне живой был необходим до зарезу... Веришь?

Мазур молча кивнул. «Это не ты, – думал он пасмурно. – Тебе и в самом деле это не нужно, ты от этой смерти чуть ли не больше всех теряешь...»