Мазур растерянно оглянулся — он не видел Пепе там, где парню было положено находиться, а значит, инструкций получить не от кого, придется импровизировать… Предположим, это акция. Что он сам сделал бы на их месте, чтобы облегчить задачу? Да просто-напросто устроил бы отвлекающий маневр — рванул бы в другой стороне, если не гранату, так сильную петарду или там газовую бомбу, чтобы началась паника, чтобы все внимание охраны было приковано к месту взрыва, а тем временем основная группа… Мать их, они уже метрах в десяти от нижних ступенек, и клиент на линии огня, а полицейский далеко, на девок таращится, с другой стороны и вовсе никого нет, подходы не прикрыты совершенно… все!!!

Когда сзади, слева, совсем неподалеку от трибуны, что-то оглушительно грохнуло, когда в той стороне резанул отчаянный многоголосый вопль и толпа колыхнулась в первом приступе слепой паники, Мазур даже ухом не повел, не обернулся в ту сторону. Те были совсем близко, он видел напряженно-яростные рожи, движение руки под легкий пиджак, возникший из-под полы длинный вороненый предмет…

И прыгнул ногами вперед прямо в толпу, на головы нападавшим. Извернувшись в полете, заплел ногами шею субъекта с пистолетом, оттолкнувшись локтями от груди его соседа, грамотно и продуманно повалился под ноги стоящим, легонько придушив в перевороте свою добычу, враз выбив пистолет ударом по кисти сверху. Приземлившись, не теряя ни секунды, мимоходом подсек чьи-то ноги, неважно чьи, все равно они тут одна компания, сложенной лодочкой ладонью выбил дыхание из падающего…

И, оттолкнувшись, взмыл на ноги, нанеся по сторонам несколько безжалостных и молниеносных ударов. Нападавшие рушились вокруг него, как кегли, они не успели отреагировать толком, не говоря уж о том, чтобы сопротивляться…

А там и подмога подоспела — когда воевать, собственно, стало уже не с кем. С полдюжины полицейских навалились на ушибленных Мазуром злоумышленников, с превеликим энтузиазмом выкручивая тем верхние конечности, попирая форменными ботинками шеи и спины, размахивая наручниками, резиновыми дубинками и нечищенными толком револьверами, возбужденно вопя. Единственный не приложенный Мазуром нападавший пытался протиснуться сквозь любопытно сомкнувшуюся толпу и по пятам у него топотали деревенщины в штатском, азартно перекликаясь.

Мазур выпрямился, отряхивая новехонький костюм — надо сказать, подобранный донной Розой со вкусом. Огляделся. Паника сама собой утихла, так и не разгоревшись толком, убитых и раненых что-то не видно, а с той стороны, где был взрыв, тянет едким чадом вроде запаха горящей резины — значит, все же не граната, а именно петарда, как он и предполагал…

Прямо под ногами у него лежала довольно убойная, вовсе не любительская штучка — вороненый «Вальтер» с черным глушителем — опять-таки не самодельным, а фабричным, весьма надежным в работе. Кто бы эти ребятки не были, они понимали толк в некоторых вещах — не окажись тут Мазура, могло и выгореть. До мишени было не более пятнадцати метров, для хорошего стрелка достаточно, ствол можно без промедления выбросить под ноги и с чистой совестью пуститься наутек, изображая смертельно перепуганного зеваку…

Пепе так и не появился. Зато дон Себастьян Санчес, надежда народа, был великолепен. Он не потерял ни секунды, не растерялся и не дрогнул: едва только приутихли вопли и суета и люди вновь обернулись к трибуне, Санчес прокурорским жестом выкинул руку в сторону скрученных злоумышленников, которых все еще сгоряча гнули и пинали, закричал в микрофон столь эмоционально и выразительно, что не требовалось понимать испанский. Смысл патетических фраз и так ясен донельзя: смотрите, люди добрые, на разоблаченных наймитов подлого соперника, козлов поганых! Гляньте только на их гнусные хари! Хрен им что обломилось! Спасла любовь народная честного человека, трибуна и заступника! и не испортят нам обедни злые происки врагов…

Судя по восторженному реву толпы, примерно это она и услышала — а заступник народный, вальяжно спустившись по добротно сколоченной лестнице, приблизился к Мазуру, какое-то время, сожалеючи качая головой с благородными сединами, разглядывал пистолет с глушителем, который один из полицаев демонстрировал зрителям со столь гордым видом, словно сам им завладел в честном бою. Потом, картинно распростерши руки, заключил Мазура в тесные объятия под крик и рукоплесканья надвинувшейся толпы. «Чего там, — подумал Мазур, покорно мотаясь, как кукла. — Скромный герой завсегда себя покажет…»

Он ухмыльнулся про себя, представив, какая физиономия стала бы у дона Себастьяна Санчеса, узнай он, что обязан жизнью советскому военно-морскому спецназу — и какой вой подняли бы конкуренты, стань им каким-то чудом известно, кто Санчеса охранял…

Так уж странно устроена человеческая психика, что Мазур, войдя в старинное, помпезное и полное архитектурных излишеств здание мэрии, поймал себя на том, что шагает гоголем, испытывая нечто вроде законной гордости — поскольку не жалким просителем сюда приперся с робкой мордой и тремором в коленках, не челобитчиком, а полноправным членом победившей команды, триумфатором и завоевателем. Пусть даже в чужой личине, но — победитель, как ни крути, наша банда выиграла, народ проголосовал за дона Себастьяна Санчеса, а глас народа, как известно…

В коридорах царила нездоровая суета, явно несвойственная сему почтенному заведению во времена скучные и будничные. Забавно, но Мазур, новичок в заграничной политике, без особого труда мог с полувзгляда определить, где победители, а где проигравшие — тут не нужно быть семи пядей во лбу, достаточно оценить выражение лиц, четко делившееся на две крайности: одни лопаются от радости, другие погружены в печаль…

Стоило ему войти в обширную приемную, битком набитую тем же суетящимся народом, как навстречу ему шустро кинулась секретарша, пожилая мумиеобразная сеньора в скучном сером костюме, как две капли воды похожая на отечественную профсоюзную активистку — настолько, что Мазура оторопь пробрала в первый миг. И возвестила с усердием цепной собаки, что сеньор алькальд велел незамедлительно пригласить к нему сеньора Джонни, как только последний объявится.

Когда высоченная дубовая дверь бесшумно затворилась за Мазуром, хватило одного взгляда, чтобы сообразить: новоиспеченный сеньор алькальд не относится к тем бессердечным субъектам, что лишены простой человеческой благодарности и полагают, будто услуга, которая уже оказана, ни черта не стоит…

Вовсе даже наоборот: дон Себастьян Санчес скорее впал в другую крайность, он кинулся навстречу Мазуру, столь энергично распахнув объятия, столь дружески сияя, что во рту стало приторно, будто Мазур навернул одним махом полкило сахару.

— Как я рад вас видеть, мой юный друг! — воскликнул дон Санчес, увлекая Мазура к великолепному столу с гнутыми позолоченными ножками, усаживая в столь же великолепное кресло и подсовывая стакан с виски. — Нет нужды повторять, как я вам благодарен, вы и сами понимаете, что спасли мне жизнь… Этот мерзавец Рамирес, разложившийся и коррумпированный… Ну, будем надеяться, история и правосудие еще воздадут сторицей этому гнусному субъекту в самом скором времени… — он уселся за стол, положил локти на роскошную столешницу, украшенную инкрустацией из разнообразнейших сортов дорогого дерева, пытливо глянул на собеседника. Улыбка исчезла у него с лица, словно повернули некий выключатель. Глаза в сеточке морщинок были умные и проницательные. — Что же, забудем о неприятном и займемся проблемами насущными… Что же мне с вами делать, Джонни? Я просто обязан что-то для вас сделать…

— Я… — заикнулся было Мазур.

— О, ни слова! — властно поднял ладонь сеньор алькальд. — Все обуревающие вас благородные чувства написаны на вашем лице. Вы скромны, тактичны, это видно… Другому, признаюсь, я без особых раздумий сунул бы немаленькую пачку радужных бумажек, и оба мы считали бы это закономерным финалом, устраивающим обе стороны… Но вы, Джонни, человек иного полета, верно? Ваше лицо вовсе не похоже на физиономию недалекого субъекта, ждущего вещественной благодарности…