Это отняло считанные секунды. Нырнув в рубку, он посмотрел назад. Они неслись навстречу солнцу, и плохо было видно, что происходит за бликующими иллюминаторами синего катера, но на белом все обстояло прекрасно: виднеется лишь макушка рулевого, то и дело ныряющая вниз, ведет катер почти вслепую, обосрался, тварь! Остальные, надо полагать, лежат на дне вповалку. А высокое стекло в хромированной окантовке заляпано справа кровью — это получил пулю тот, что держал автомат.

Синему катеру пониже ватерлинии досталась одна пуля, а вот белому — четыре, поскольку тот был поопаснее. И разница не замедлила сказаться: белый на глазах зарывался в воду острым акульим носом, терял ход. Чуток осмелев, его экипаж попытался было высунуть головы. Мазур моментально пресек эти вольности огнем из «Макарова». В ответ ударила автоматная очередь — наугад, в небеса, ствол торчал над стеклянным козырьком чуть ли не вертикально.

— Щенки… — процедил он сквозь зубы.

Над крышей синего катера показалась пригибавшаяся фигура, вскинула пистолет, по-американски держа его обеими руками. Мазур выстрелил — хотел положить, но их уже разделяло метров пятьдесят, на такой дистанции, да еще из незнакомого «макарки», который далеко не шедевр, промажет и «морской дьявол»… Так что незадачливый дуэлянт остался жить и юркнул назад, под крышу. Синий катер тоже опустил нос. А с белым все обстояло на «ять»: он уже просел в воду ладони на три, мирная плавучая игрушка, пусть быстрая и дорогая, на такие баталии не рассчитана, к пробоинам быстро не доберешься, не заткнешь в момент, а набранная скорость работает против живучести, воду прямо-таки вгоняет внутрь…

И белый катер грузно, как корова, стал поворачивать вправо, к берегу: там, наконец, сообразили, что еще немного, и погоню придется продолжать вплавь, в одежде и ботиночках, а до берега, между прочим, далековато…

Высунув ствол в разбитое окно, Мазур дважды попотчевал пулями оставшееся в походном ордере судно противника. Снова пониже ватерлинии. Оттуда огрызнулись парой пистолетных выстрелов, снова неприцельными, — стрелок, присев на корточки, выставил руку, пальнул, спрятался… Мазур давно мог разнести катеру все иллюминаторы, но это значило бы лишь подарить им удобные амбразуры. И потому продолжал стрелять по корпусу. Патронов с пулями больше не было, в ход пошла картечь. Однако он успел сделать лишь три выстрела. Катер резко отвернул и двинул к берегу вслед за собратом. Мазур лишний раз убедился, что у Прохора нет профессионалов, его ребятки порой и умеют стрелять метко, но в душе остались накачанными охранничками коммерческих киосков, не склонными класть живот на алтарь… От прямого боя они всякий раз уклонялись, вот и сейчас сдрейфили, хотя обстановка требовала немедленного абордажа, пусть и с риском потерять половину народу…

— Ну ты даешь, — отозвался Пашка. — А дальше-то что, Наполеон?

— К берегу, — решительно сказал Мазур. — Во-он там можно причалить?

— Да запросто.

— Давай. Карты есть?

— Только речная лоция. Дать?

— Не надо, — махнул рукой Мазур. — Ты вот что… Высадишь нас, пройди с милю и сам чеши в тайгу. Назад возвращайся бережком.

— Ну ни хрена! А буксир?

— Никуда он не денется, — сказал Мазур. — Заберешь потом. На меня вали, как на мертвого, разрешаю… Тебе под это ЧП все шалости спишутся. Понял? В тайге схоронись, на буксире не сиди…

— Да зачем?

— У них тут где-то вертолет есть, — сказал Мазур. — Чего доброго, подожгут они тебя, не разбираясь…

«Таймень» ткнулся бортом в высокий берег. Подхватив сумку и ружье, Мазур перескочил, протянул руку Ольге. Пашка крикнул вслед:

— Семь футов под килем… хоть ты и мудак хренов! Ох, мудак!

Оскалясь, Мазур махнул ему, схватил Ольгу за руку и поволок подальше в тайгу. Они остановились в зарослях густого кустарника, тяжело дыша. Сквозь деревья видно было реку, и шум дизеля еще не утих вдали.

— Ну, и куда теперь? — пожала плечами Ольга.

— В Пижман, — сказал Мазур.

— А в какой он стороне?

— А хрен его знает. Главное, малыш, меж нами и Шантарском нету больше великой реки. Если и попадутся мелкие, не беда…

Он не обманулся в нехитром прогнозе — вскоре появился вертолет, уверенно летевший вслед буксиру примерно метрах в трехстах над серединой реки. Знакомый вертолет — камовский, зелено-пятнистый, с бортовым номером, намертво впечатавшимся в память — 531. Оба невольно пригнулись в кустарнике, вспомнив последнюю встречу с этим аппаратом тяжелее воздуха. Однако густая тайга по берегам стояла сплошной стеной, да и вертолет, не рыская, уверенно пер по прямой. Довольно скоро едва слышное гудение резко изменило тон, прямо-таки заметалось по небу — похоже, Пашка скрупулезно выполнил приказ: чтобы не связываться больше с чужими, явственно припахивающими смертью сложностями, причалил к берегу и драпанул в тайгу. Вертолет с четверть часа крутился там — а потом улетел в неизвестном направлении. Сразу ясно, что здесь, на глазах множества непосвященного народа, погоня растеряла прежнее нахальство. Правда, это нисколечко не означало, что можно свалить гору с плеч и расслабиться. И дичи, и охотнику понятно, что следующей клеточкой на шахматной доске неминуемо должен стать Пижман с окрестностями. Дичь понимает, что охотник это понимает, а охотник понимает, что дичь это понимает, — словом, высокая философия, от которой герр Кант рехнулся бы, запряги его в такие игры…

А в общем, чистейшей воды экзистенциализм. Мазур давно уже научился выговаривать это слово без запинки. Во времена оны Морской Змей, будучи еще старлеем, захомутал утонченную и весьма интеллектуальную выпускницу философского факультета — вопреки штампам насчет «синих чулков» сексапильную и мужиков не чуравшуюся. И крутил с ней года полтора, пока не подвернулся блестящий кандидат в мужья, папин сынок с корочками МГИМО, рядом с которым трехзвездочный морской плебей выглядел бледно… За это время, однако, не подозревавшая о подлинной сути своего любовника и его приятелей красотка, регулярно посещавшая пикники, успела немного образовать господ офицеров, привив азы философии. Откровенно говоря, им было наплевать на все азы — кроме того самого экзистенциализма. Вот этот-то подвид философии им страшно понравился, ибо, если разъять его по методу Сальери и проверить алгеброй, сводился к примитивнейшей формуле: весь мир идет на тебя войной… Именно так с господами «морскими дьяволами» и обстояло. Они только добавили свое окончание: «…но ты, сукин сын, обязан выжить». И помнить, что впереди пятьдесят лет необъявленных войн, а ты подписал контракт на весь срок… В общем, у каждого свои причуды. Но гораздо престижнее думать, что ты не подводный убивец, а экзистенциалист — как иначе, коли это чистая правда…

Посидев в кустарнике еще с полчаса, он прикинул диспозицию. Диспозиция была запутанная и туманная. Прежде всего, труднее стало ориентироваться. Раньше он бодро шпарил на юг — или почти на юг, — забирая то вправо, то влево, отклоняясь с курса, но твердо зная, что рано или поздно упрется в Шантару, на тысячеверстном протяжении текущую в этих местах с востока на запад; что пройти мимо такого ориентира решительно невозможно, как ни старайся. Теперь же просто не представлял, куда следует двигаться. В доме у Федора он видел прикнопленную к стене на кухне карту Шантарской губернии — самую обычную, купленную в магазине. На ней, конечно, имелся Пижман, карта довольно подробная, но вот переправа, разумеется, не обозначена. И привязаться к местности невозможно. Почти. Если выделить из окружности интересующий его сектор, грубо прикинуть направление, то сектор этот займет градусов сорок пять. А это немало, если предстоит переть на своих двоих в неизвестность. Он, конечно, не собирается падать духом — главная неприятность в том, что потеряешь уйму времени, определяясь. Отсюда плавно вытекает: необходимо устанавливать контакт с аборигенами…

Часа четыре они двигались в произвольно выбранном направлении: примерно юго-юго-запад, ежели по-сухопутному, а коли по-морскому — зюйд-зюйд-вест. Резко взяли вправо, когда с вершины сопки Мазур усмотрел в бинокль самую натуральную зону, какими здешний край был богат, и немаленькую. Два раза пересекали узкие дороги, а однажды обошли стороной свежую вырубку — лес был сведен на паре десятков гектаров. Появился гнус, но теперь было гораздо легче, помогали импортные антикомариные флакончики, прихваченные у паромщика.