— Разве мы не можем через судью остановить её?

— Всё, что у нас есть, строится на предположениях и догадках. Я уверен, что мы правы, но этого недостаточно для ареста.

— Вы спрашиваете, кто она. Могу сказать, что её перевели к нам из окружной больницы Глострупа, а до этого она лежала в неврологическом отделении Ригсхоспиталета. Там пытались составить карту повреждений её нервной системы и мозга после удара молнии, но зацепиться было особо не за что. Можно было зафиксировать, что пострадали определенные участки тканей с наименьшим сопротивлением, но сразу после такой травмы неврологические и нейропсихологические последствия часто проявляются лишь спустя некоторое время. Изменились ли из-за этого её когнитивные и эмоциональные черты, мы не знаем, но она была чертовски не похожа на всех остальных. И когда её перевели в Глоструп лечить ожоги, обнаружилось, что внутри неё мертвый плод.

Мозг Карла пытался уложить все эти детали, которые сейчас выкладывал старик, в общую картину их огромного пазла.

— Я думаю, она могла быть безумной и до этого, — предположил Карл, и врач кивнул.

— Извлечение мертвого плода надолго выбило её из колеи. Она говорила о Божьей каре, постигшей её и ребенка за то, что она связалась с «дьяволом», который её обрюхатил. За то, что он изменил ей с другой девушкой из её группы, и она желала ему и нескольким другим студентам мучительной смерти. Молния стала ответом, повторяла она снова и снова. И постепенно она сделала того подлеца, что её предал, главным виновником смерти ребенка.

— Она хотела этого ребенка?

— Она вообще не знала, что беременна. Но ущерб был серьезнее: её матка была настолько инфицирована и повреждена, что спасти её не удалось. Она стала бесплодной — именно такой мы её и приняли. Одержимой яростью и жаждой мести. Она без умолку твердила о зле, Боге и возмездии. Меня вызвали, потому что коллеги из отделения «О» стали подозревать, что она опасна для окружающих. Она и впрямь была жестока с некоторыми из пациентов, и один из них, как утверждают, покончил с собой из-за неё. Так что в каком-то смысле они были правы.

— Но на тот момент она ведь не совершила никакого преступления в обычном понимании слова?

Врач вздохнул и налил еще по стакану виски. Он выпил свою порцию залпом и, облизывая губы, подбирал слова для ответа.

— Лисбет Парк не была на принудительном лечении, и никто об этом не ходатайствовал, так что она была вольна поступать по своему усмотрению. То, что она добровольно оставалась у нас около полутора лет, я истолковал как желание выздороветь и надежду нормально функционировать — и в ладу с собой, и в обществе.

— То есть она выписалась сама?

Он кивнул. — Сколько, вы говорите, человек она убила?

— Умышленно?

Он кивнул.

— Минимум двадцать три человека, возможно больше. И еще пара человек погибли вследствие её действий.

Торлейф Петерсен закрыл лицо руками. — Это ужасно, просто ужасно. Мы должны были её остановить. Должны были это увидеть. Но как мы могли?

— Я думаю, Сисле Парк — это уже другой человек, не та Лисбет Парк, которую вы встретили. В ней явно развились стороны, которые проявляются только через определенные ритуалы. Иначе этот Мауриц ван Бирбек был бы уже мертв. Тот факт, что убийства могут происходить только в дни рождения крупных преступников, и что в них всегда задействована соль — явная отсылка к Божьей каре в Содоме и Гоморре. Весь этот псевдорелигиозный аспект и методы убийства — всё глубоко ритуализировано. Может ли быть, что она страдает от ОКР? Я имею в виду, всё, что она делает, похоже на навязчивые мысли и действия.

Врач выпрямился, лицо его было мертвенно-бледным. — На консилиумах это не раз обсуждалось, в том числе и наличие шизофренических черт, но каждый раз ей удавалось обезоружить нас, и мы снова переключались на то, через что она прошла — аварию, смерть ребенка. В итоге мы проявляли слишком много сочувствия к тому, что делала с ней депрессия в её случае. Но теперь, когда вы это сказали, я уверен, что она страдала ОКР и страдает им до сих пор. С учетом вашего рассказа, сегодня я вижу её как человека с шизофренией и тяжелейшим синдромом ОКР в сочетании с кучей других отклонений. Она ведь безумна в буквальном смысле слова, а такое утверждение вы нечасто услышите из моих уст. Но всё это вместе с волей навязчивым мыслям, которые оправдываются фанатичной войной против «дурной морали», видимо, создает почву для смертоносного коктейля.

Карл кивнул. — С учетом того, что вы теперь о ней знаете, что бы вы назвали её самой большой слабостью?

Он долго сидел, глядя в пустоту. Осушил еще одну рюмку и казался совершенно опустошенным.

— Как вы думаете, она принимает лекарства? — спросил Карл.

Взгляд врача вернулся из забытья. В нем всё еще читались тревога и грусть, но он был здесь, в настоящем. — Учитывая всё, что вы мне рассказали, я могу с почти полной уверенностью сказать: она не принимает ничего. Ничто не указывает на то, что масштаб и жестокость её действий хоть немного притупились. Разумеется, временами она может затихать — всё-таки между убийствами проходит два года, — но точно не тогда, когда очередная казнь близка. А сейчас она близка, как я понимаю.

Он подался вперед к Карлу. — Вы упомянули того маленького ребенка, которого она невольно убила. Это в сочетании с цветами и деньгами, которые она, по слухам, посылала матери, и, не в последнюю очередь, тот факт, что она сама потеряла ребенка и навсегда лишилась возможности иметь детей — вот её ахиллесова пята, поверьте мне. Если хотите ударить по ней больно и выбить почву из-под ног — используйте это против неё.

Карл кивнул.

Тут зазвонил мобильный. Он не узнал номер, но интуиция подсказала, что трубку взять стоит.

— Алло, Карл Мёрк слушает, — сказал он.

— Гордон так и не пришел домой прошлой ночью, — это была Роза, и голос её звучал так, будто она на грани паники. — Он исчез со своего поста, Карл. И Асад говорит, что Сисле Парк на всех парах уехала из дома сегодня утром. Она забрала его, Карл, я в этом уверена.

ГЛАВА 55

24.12.2020

ГОРДОН

Тело Гордона просыпалось по частям. Сначала пришла пульсирующая боль в затылке, затем ощущение железной хватки вокруг лодыжек и запястий; ступни и кисти рук совершенно затекли. Потом он почувствовал тошноту, а желудок буквально вопил, требуя жидкости и более удобного положения.

Он открыл глаза, прекрасно понимая, что его ситуация безнадежна, но тем не менее Гордон не испытывал страха — он был в ярости. В ярости из-за своей неосторожности и того, что его так просто застали врасплох. Ему следовало бежать сразу же, как только он почувствовал, что сзади кто-то есть. У него были резвые ноги, и он легко мог преодолеть стометровку за четырнадцать секунд. Так почему же он этого не сделал?

Теперь он огляделся. Голые стены, в конце помещения стол, а рядом лифт. Лифт был довольно широким, насколько он мог судить. Возможно, грузовой. Подняв голову, он заметил на потолке рельсы, которые тянулись почти до самой дальней стены. Место напоминало промышленный объект. При таких высоких потолках можно было предположить, что это бывший или будущий склад. Он отчетливо представил себе воображаемый погрузчик, маневрирующий между стальными стеллажами высотой в четыре-пять метров, загружающий поддоны и заезжающий с ними в лифт.

Он попытался дернуться, чтобы ослабить стяжки, прижимавшие его ноги к ножкам стула, а руки — к спинке, но те были затянуты так туго, что причиняли боль.

Тут он услышал звук, доносившийся сзади. Похожий то ли на вздох, то ли на нечленораздельные, очень слабые гласные звуки. Он попытался обернуться, но спина была зажата, как доска.

— Здесь есть кто-нибудь? — спросил он, и вздох повторился.

— Черт, больно-то как, — простонал он, проверяя подвижность позвоночника. С каждым градусом поворота вправо в спину словно вонзали нож. Что произошло?