Второй кандидат, напротив, жил вместе со своей почти неблагополучной и чрезмерно активной семьей от второго брака. Кто мог бы с полной уверенностью предсказать, где будут находиться или чем заниматься члены этой семьи в момент похищения? Первый кандидат уже достиг такого возраста, когда его естественная кончина могла бы сорвать операцию по устранению, что было крайне нежелательно во всех отношениях. Однако он, скорее всего, мог прожить еще несколько лет, так как выглядел вполне здоровым. Против же второго кандидата говорило весьма злободневное и противоречивое газетное интервью, лежавшее прямо на столе. Так кого же все-таки выбрать? До запланированного похищения оставалась примерно неделя, но подготовка требовала значительного времени.

Яркий свет упал в окно и скользнул по двум фотографиям. Кто-то ступил на плиточную дорожку и направлялся к входной двери.

Раздался звонок. Было без двадцати двенадцать ночи — кто это мог быть?

Зеленый бювар^[7] для письма накрыл фотокопии, а из ящика стола достали обоюдоострый, тонкий как шило канцелярский нож. Подобные меры предосторожности в это время суток на протяжении многих лет были обязательными.

Силуэт прибывшего был тщательно изучен на экране. Свет над дверью мигал, поэтому изображение было не совсем четким, но это был один человек, и стоял он совершенно неподвижно. Никаких порывистых движений, никакого топтания на месте, поэтому входная дверь была осторожно приоткрыта, а нож надежно лежал в руке за спиной.

Фигура, шагнувшая на свет из прихожей, имела знакомое лицо.

— А, это всего лишь ты, Дебора. Почему ты не позвонила?

— Ты же знаешь, что я этого не делаю, когда речь идет о ком-то исключенном.

— Исключенном, говоришь. Но ведь прошло немало времени с тех пор, как Еву исключили. Месяца два?

— Да, и до этого она долго к этому шла.

— Будут проблемы?

— Я не совсем спокойна на её счет, вот и всё. Доходят слухи.

— Она ведь понимает все последствия нарушения молчания?

— Надеюсь, но всё же.

Она переступила порог с невозмутимым выражением лица, чтобы подчеркнуть свои слова.

— Это хорошо, Дебора, просто хорошо. А её преемница, она справляется?

— Да, она просто находка. Я называю её Руфь. По-моему, хорошее библейское имя, хотя зовут её Рагнхильд. Рагнхильд Бенгтсен.

ГЛАВА 6

1993 г.

РАГНХИЛЬД

Рагнхильд сидела на старом одеяле, под ним стояли картонные коробки, набитые «всяким старым дерьмом», как всегда говорил ее отец. Он был тверд как камень — она слышала по телевизору, что люди могут быть такими. Быть твердым как камень было нехорошо, потому что тогда и сердце становилось таким же, как сказал кто-то, а если сердце каменное, то порой нужно вести себя очень осторожно.

Рагнхильд почти всегда сидела одна на одеяле поверх коробок в гостиной. Собственно, это было единственное место, где можно было присесть, потому что диван и кресло были завалены грязным старьем, а на полу она оставаться не хотела: там ползали всякие букашки, от которых всё тело начинало чесаться.

Стоило ей заикнуться о том, что у ее друзей дома всё иначе, мама впадала в ярость и начинала ее трясти, после чего у девочки сильно болели голова и шея. Поэтому Рагнхильд была осторожна и старалась держаться сама по себе, когда это было возможно.

Мама с папой ругались каждый божий день. Отец орал, что она свинья, а мать отвечала еще громче, что он тоже свинья, только по-своему.

Рагнхильд этого не понимала, но ей было очень грустно.

По вечерам отца никогда не было дома, а мать сидела в каморке за спальней и перекладывала вещи с одной стороны на другую, туда-сюда. В такие вечера Рагнхильд с удовольствием смотрела их маленький черно-белый телевизор, и взрослые не приходили, чтобы прогнать ее.

Рагнхильд любила многое из того, что показывали по телевизору. Было совсем неважно, что он не цветной, как у всех ее друзей, потому что это был почти её собственный телевизор. Никто из других детей не видел того, что видела она. Передачи про диких животных, а поздно вечером, когда другие дети уже ложились спать, Рагнхильд могла не ложиться до самой полуночи, если шел хороший фильм.

Ей нравились те фильмы, в которых снимался мужчина примерно отцовского возраста, проявлявший доброту к порядочным людям и дающий отпор тем, кто поступал дурно. Особенно сильно ей нравился Джон Уэйн. Он умел характерно усмехаться, двигался с особой грацией и неторопливостью, а его мощные руки и револьверы внушали всем вокруг страх. Если же кто-то осмеливался не бояться, это оборачивалось для него худшим: их ожидала внушительная взбучка, после которой Джон Уэйн вновь кривил губы в усмешке. Джон Уэйн, Арнольд Шварценеггер и Сильвестр Сталлоне — эти трое были для нее лучшими, и она многократно тренировалась, чтобы четко произносить их имена. Иногда в школе она так увлеченно рассказывала о них, что в конечном итоге всем надоедало ее слушать. Когда кто-то сомневался, что в них есть что-то выдающееся, или даже в их существовании, Рагнхильд становилось очень обидно и зло.

В некоторые знойные дни, когда по всему дому начинал разноситься весьма неприятный запах, отец не приходил домой днём. Когда он был особенно зол и не в духе, он беспрестанно выкрикивал слова, которые в школе не приветствовались учителями — они всегда напоминали ей об этом, если она случайно произносила одно из них. Отец Рагнхильд швырял эти грязные слова прямо ей в лицо, иногда так, что это её сильно пугало. Прошлым летом, когда ей исполнилось шесть лет и солнце светило особенно ярко, на её лице появилось множество веснушек. Из-за них другие люди улыбались ей, но только не отец. Он утверждал, что это оттого, что она такой же плохой человек, как и её мать, и что эта порча просто пытается выйти наружу через кожу. Тогда он пробовал оттереть их тряпкой, касаясь её бёдер и между ног, приговаривая, что именно оттуда они и берутся, однако веснушки не исчезали.

В этом году, хотя веснушек было не так много, он делал то же самое, и Рагнхильд это не нравилось. А если она говорила ему об этом, всё становилось только намного хуже.

Рагнхильд очень желала завести кошку, ведь с ней можно было бы разделить нежность и беседы. Однако мать пришла в ярость и гневно заявила, что кошки лишь распространяют зловоние от своей мочи и рыбьего корма, и она этого не потерпит. Поэтому Рагнхильд даже не смела помыслить о том, чтобы принести такое животное в их дом. Но Рагнхильд это не смущало, ведь в их доме и без того повсюду ощущался неприятный запах. Поэтому, когда у соседской кошки появились котята, ей отдали одного — полосатого, с коричневыми отметинами, которого не требовалось возвращать. Как только отец услышал мяуканье, его лицо мгновенно побагровело. Он принялся лягать котёнка своими тяжёлыми сапогами. Рагнхильд, захлёбываясь слезами, крепко прижала малыша к себе. Это, однако, не умерило отцовского гнева, и он переключил свою ярость, начав бить уже её. В разгар этой сцены в комнату ворвалась мать, громко заявив, что дочь получает по заслугам, раз не желает быть послушной. Именно тогда Рагнхильд впервые испытала настоящий, всепоглощающий страх. Ведь за все свои семь лет жизни Рагнхильд впервые видела, как отец и мать единодушно пришли к согласию. И именно в этот момент Рагнхильд впервые осознала, что, возможно, без них её жизнь была бы куда лучше.

ГЛАВА 7

Среда, 2 декабря 2020 г.

МАРКУС

Это был один из тех звонков, в которых Маркус совершенно не нуждался в разгар напряженного дня. Комиссар отдела по борьбе с наркотиками Лейф Лассен по прозвищу «Ищейка» тоже звучал неуверенно, передавая только что полученную информацию.

— Пока об этом особо нечего сказать, Маркус, я просто хотел предупредить тебя вовремя. Но голландская полиция, полиция Слагельсе и наш отдел здесь, в Копенгагене, готовят обвинительное заключение против Карла Мёрка, возможно, Харди Хеннингсена и посмертно против Анкера Хёйера. Утверждается, что они как группа организовали торговлю кокаином в крупных размерах вплоть до смерти Анкера в 2007 году. Я говорю о деле, которое мы все годами называли «делом о гвоздезабивном пистолете», — очень серьезное дело. Мне жаль, Маркус, ведь все прекрасно понимают, как много Карл значит для тебя и твоего отдела.