— Эй! — крикнула она. Должны же они, черт возьми, отреагировать. Нельзя же просто заставлять людей сидеть и пялиться в пустоту.

Она встала, неуверенно направилась к двери и взялась за ручку.

Она дернула её пару раз, прежде чем осознала, что дверь заперта.

Паулина уставилась на ручку, которая медленно расплывалась перед глазами.

И когда в помещение наконец кто-то вошел, она уже лежала на полу, судорожно хватая ртом воздух.

ГЛАВА 33

1984

ЛИСБЕТ

— Ты говоришь, что чувствуешь готовность к выписке. На чем ты основываешь это мнение, Лисбет?

Она попыталась приправить свою улыбку капелькой тепла, как будто это когда-либо могло подействовать на такой тип людей, как он.

Смотрел ли этот человек на неё вообще, пока сидел там и выковыривал перхоть из брови, в то время как очки сползали ему на нос?

И кто он вообще такой? Главврач? Дежурный по замене? Очередной ординатор? Она понятия не имела.

Она глубоко вздохнула, впитывая вид весны там, за окнами, где ждала и манила свобода.

За те четырнадцать месяцев, что она провела в разных отделениях, через душу Лисбет прошло множество психиатров. У была уйма времени, чтобы задавать одни и те же вопросы снова и снова, другие же дрожали от усталости, непосильной работы и ответственности и просто хотели домой. Они были высокими и низкими, а их имена составляли калейдоскоп обычных датских имен, но в остальном были поразительно похожи друг на друга.

Она посмотрела на именную табличку на груди врача. «Торлейф Петерсен», было написано там. Может быть, на самом деле именно он здесь всё и решал? Ей казалось, что она где-то уже встречала это имя, но сейчас засомневалась.

Из тех, кто сидел рядом с ним за столом для совещаний, она узнала лишь одну — старшую медсестру отделения. Двух других врачей, по её мнению, могли просто привести с улицы — на них не было даже халатов.

— Да, я хочу выписаться, потому что сейчас со мной всё в порядке. Лечение подействовало, и я готова вернуться к жизни и продолжить учебу в университете.

Врач еще раз просмотрел её карту и кивнул.

— Да, то, что вы пережили, было действительно ужасно, и стоит быть благодарной за то, что вы остались живы. Но тот гнев, который у вас иногда и совершенно внезапно прорывается наружу, указывает на то, что вы всё еще не преодолели прошлое. Я полагаю, вы понимаете: если мы согласимся вас выписать, вам придется продолжить прием медикаментов. Не могу сказать, как долго, но, по моему мнению, возможно, навсегда.

Она кивнула. Если этот сухарь думал, что может её напугать, то он был слишком глуп для своей работы.

— Да, но это было давно.

— Давно — что? — Он поправил очки и одарил её рентгеновским взглядом.

— Гнев. Я больше не злюсь. Я же говорю, у меня всё хорошо.

— Ваша карта говорит мне о том, что молния едва не убила вас. Что ваш мозг и центральная нервная система подверглись мощнейшему воздействию, но в то же время я понимаю, что неврологическое отделение Ригсхоспиталя, слава богу, не считает, что могут быть хронические последствия. Однако вызывает беспокойство то, как это сильное воздействие отразилось на вас в физическом и психическом отношении.

Сидевшие рядом врачи авторитетно закивали. Но говорили ли они когда-нибудь с ней об этом всерьез? Она в этом сильно сомневалась.

— Я вижу, вы считаете, что на то была воля Божья, что вы выжили после удара молнии, а остальные погибли.

— Воля Божья, да. А чья же еще?

Он нахмурился.

— Вы, может быть, не верите в Бога? — спросила она.

Он немного полистал карту. Достаточный ответ сам по себе.

— Здесь, в отделении, вы много раз разговаривали с Богом, как говорят. Вы слышите голоса, Лисбет?

— Нет!

Он уставился на неё. «Ты уверена?» — говорил его взгляд.

— Вы не захотели подробно рассказывать нам, почему считали, что ваши сокурсники должны быть поражены Божьей карой, почему же?

— Послушайте. Я легла сюда добровольно, потому что меня уговорила мать. Теперь она мертва, а у меня всё хорошо, так что…

— Ваша мать мертва, и это, судя по всему, не особо вас задевает, не так ли?

Она положила руки на колени и немного подалась к нему. — Она была нечестным человеком, так что нет. Наша любовь друг к другу никогда не строилась на чем-то глубоком и прочном.

Тут вмешался один из других врачей.

— Лисбет, был период, когда вы ни о чем другом не говорили, кроме как о справедливости, о Божьей каре и о том, что Сатана сотворил с нашей землей. Это казалось почти одержимостью. Что теперь?

Она кивнула. С подобными разговорами она, к счастью, покончила, но кто из них мог понять глубину всего этого в этом богом забытом месте.

— Это в прошлом, это было давно. Сейчас мне хорошо.

— То есть вы хотите сказать, что ваша сильная агрессия по отношению к окружающим больше не управляет вами?

Она позволила себе осторожно рассмеяться. — Конечно, нет. Ни в коем случае.

Теперь все трое сидели и благоговейно кивали. Раздражало то, что при этом они выглядели скептическими, как и подобает профессионалом.

— Есть еще кое-что, чего я хотел бы коснуться, Лисбет, — сказал третий врач. — В дополнение ко всему прочему, я вынужден напомнить вам о мании величия, которая, казалось, оказывала большое влияние на ваши мысли о будущем. Вы много раз говорили, что хотите достичь вершин в Дании. Что создадите великие вещи и что средства, которые вы намерены собрать в своей компании, будут значительными. Я полагаю, что каждый имеет право на большие мечты и добрые амбиции, но здесь, мне кажется, нить оборвалась. Считаете ли вы, что ваши мечты стали теперь более приземленными, Лисбет? Иначе жизнь там, по ту сторону, принесет вам разочарование и разрушение в такой степени, которую вы даже не можете себе представить.

Она снова улыбнулась, и это было непросто. Сидят тут люди со средними способностями и оценивают её из своего маленького посредственного, так называемого «нормального» мира. Они никогда не продвинутся дальше того места, где находятся сейчас, и, скорее всего, вполне этим довольны и горды. Врачи-специалисты, отцы семейств, с девяти до четырех изо дня в день. Никакого революционного ментального прорыва. Никаких эпохальных идей. И лишь однажды выйдя на пенсию, они смогут откинуться на спинку кресла в своём тоскливом безделье и удивляться, что, по сути, ничего большего из этого и не вышло.

— Нет, у меня больше нет таких амбиций, — солгала она. — Я вернусь к изучению химии. Вы знаете мои оценки, вы говорили с моими преподавателями, так что вы знаете: это моё призвание, и в этом я буду хороша.

Теперь настала очередь медсестры. — Я здесь только для того, чтобы передать впечатление о том, какой я вижу вас в повседневной жизни, Лисбет. По-моему, вы вели себя здесь хорошо, и некоторые из ваших сотоварищей по несчастью очень расстроятся, когда вас выпишут. Но реальность такова, что далеко не все снискали расположение в ваших глазах, и вы это прекрасно знаете. Я считаю, что вы были даже очень суровы с некоторыми из них. Если вернуться к самому началу вашей госпитализации, то по вашей вине здесь возникали весьма хаотичные ситуации. И в одном случае особенно — вы наверняка знаете, о чем я.

Она кивнула. Конечно, это должны были припомнить сейчас.

— Да, но это было давно. Больше года назад, верно? И мне всё еще жаль. Я не хотела, чтобы та женщина так сильно пострадала.

— Она покончила с собой, Лисбет. Покончила ужасным способом, который повлиял на отделение еще несколько месяцев. Некоторые пациенты стали вас бояться. В том числе и поэтому нам приходилось переводить вас с места на место.

— Я знаю, что это было плохо, Карен, но здесь требуется много месяцев, чтобы осознать, как сильно твои слова могут ударить по другим психически больным людям. Сейчас я знаю лучше, и я действительно сожалею, что так вышло

Она кивнула, глядя в пол, а про себя вспоминала, каким истинным триумфом было заставить ту помешанную женщину несколько раз воткнуть вязальную спицу себе в область сердца. Таким образом, в мире стало одним гадким человеком меньше — человеком, который не принес ничего хорошего и ничего хорошего не мог принести в будущем. Нечистая сердцем, нечистая речью и безнравственная. Нет причин проливать из-за этого слезы.