Два оставшихся в небе дракона, увидев бесславную гибель своего товарища, впали в панику. Наездники, потеряв управление, разлетелись в разные стороны, набирая высоту и совершая хаотичные манёвры.

Снаряды вновь и вновь уходили в небо. Второй дракон, уходя от одной из очередей, подставил своего собрата, и тому оторвало заднюю лапу. Огромная тварь взревела от боли, но сумела удержаться в воздухе и, отчаянно махая уцелевшими крыльями, продолжила набирать высоту. Раненый дракон улетал в сторону леса, оставляя в воздухе кровавый след.

Теперь в небе остался только один дракон. Он был самый мелкий, но и самый юркий из всех. Его наездник, судя по всему, был настоящим асом. Ушастый демонстрировал фигуры высшего драконьего пилотажа, уходя от трассирующих очередей с играющей лёгкостью. Дракон с наездником то пикировал к самой земле, то резко взмывал вверх, то закладывал немыслимые виражи. Стрелки никак не могли поймать его в перекрестье прицелов.

Уйдя от очередной очереди, огнедышащая тварь победно взревела, и этот радостный клич подхватил наездник. Оба были уверены, что вышли из-под огня и что самое страшное уже позади, но вдруг наездник заметил огненный росчерк, сорвавшийся с земли из-за полуразрушенного блиндажа. Смертоносный снаряд неотвратимо настигал свою цель, а за ним, с разницей в две секунды, вылетел ещё один.

Майор Сорокин по пояс высунулся из люка своего БМП и с удовлетворением опустил пустую трубу ПЗРК «Игла-С». Рядом с ним второй стрелок тоже опускал свой «тубус». Переносной зенитно-ракетный комплекс земной армией уже не считавшийся верхом технологий, здесь в другом мире, он оказался абсолютным оружием против драконов.

Для ракеты, наводящейся по тепловому следу, горячее тело дракона было идеальной мишенью — низколетящей, тихоходной и контрастной на фоне холодного неба. У твари не было ни единого шанса спастись. Первая ракета настигла дракона и ударила в основание крыла. Взрывом ящеру оторвало конечность, заставив того кувыркнуться в воздухе. Но дракон всё ещё был жив ещё. Вторая ракета, выпущенная для гарантии, вошла ему прямо в брюхо.

Небо на мгновение озарилось яркой вспышкой. Ошмётки разорванной на куски туши дракона и его всадника огненным дождём посыпались на землю, усеивая поле боя дымящимися останками. Атака толкинистов захлебнулась. Ушастые, ещё минуту назад яростно штурмовавшие окопы, замерли и с ужасом смотрели в небо, где только что бесславно погибли их крылатые воины.

Противник начал откатываться назад. Это было уже не тактическое отступление, а паническое, беспорядочное бегство. Толкинисты, бросая оружие, раненых и знамёна, просто развернулись и побежали в сторону спасительного леса. Офицеры пытались остановить бегущих, они кричали и рубили мечами тех, кто подворачивался под руку, но остановить эту лавину обезумевшей от страха пехоты было уже невозможно.

Короткие прицельные очереди провожали незваных гостей домой. Никто не собирался преследовать врага в лесу — это было бы самоубийством, но каждый из ушастых, кто не успел добежать до кромки деревьев, получил свою пулю в спину. Поле боя, и без того усеянное трупами, покрылось новыми телами.

Когда последний ушастый скрылся в чаще, снова наступила тишина. Победа была достигнута, но оплачена она была десятками жизней. Бойцы, шатаясь от усталости, выходили из окопов, прислонялись к горячей броне машин, закуривали или просто смотрели на поле перед собой, пытаясь осознать тот факт, что им удалось выжить.

Картина была жуткой. Земля на сотни метров перед лагерем была перепахана взрывами, пропитана кровью и усеяна тысячами трупов. Воздух был тяжёлым, наполненным запахом горелого мяса и пороха.

Но особой радости среди бойцов не наблюдалось. Да, они отбились. Да, они нанесли врагу чудовищные потери. Но какой ценой?

Ланцет и его медики метались по лагерю, как призраки. Раненых было слишком много. Женщины, выбравшись из укрытий, быстро устанавливали новые палатки, которые тут под завязку заполнялись стонущими от боли и истекающими кровью людьми.

Но самым страшным было другое — сводка, которую прапорщик Сидоренко, отвечавший за боеприпасы, положил на импровизированный стол перед майором Романовским. Цифры в этой бумажке были страшнее любых драконов и магов.

— Товарищ майор, — голос прапорщика, обычно зычный и уверенный, сейчас был тихим и каким-то виноватым. — Еще один- два таких наката и всё, мы пустые.

Романовский молча смотрел на цифры. Они не просто были пугающими, они, как бы тонко намекая, выносили приговор, что рано или поздно придётся отбиваться от ушастых штык-ножами и сапёрными лопатками. А для многотысячной армии это всё равно, что слону дробина. А атаки ещё непременно будут — всего лишь вопрос времени, когда ушастые оправятся от поражения.

Прогноз сбылся быстрее, чем кто-либо рассчитывал. Спустя всего два дня относительного затишья начались изматывающие, постоянно беспокоящие набеги ушастых. За эти двое суток они, похоже, зализали раны и решили сменить тактику, так как больше не лезли в лобовые атаки.

Ночью группы лучников подбирались на предельную дистанцию и выпускали по лагерю несколько залпов огненными или ледяными стрелами, после чего тут же растворялись в темноте. Днём их снайперы пытались выцеливать часовых, укрывшись в кронах высоких деревьев. Армейцы же расходовали боеприпасы экономно и стреляли только наверняка, когда цель была в пределах гарантированного поражения. Эпических боёв не было, но постоянное напряжение выматывало не меньше. Люди почти не спали, дёргались от каждого шороха, нервы были натянуты до предела.

На третьи сутки толкинисты снова решили проверить армейскую оборону на прочность. Это была уже не психическая атака, а грамотно спланированная разведка боем. Несколько отрядов, каждый численностью по сотне бойцов, одновременно атаковали с разных направлений, пытаясь нащупать слабые места в обороне.

Каждый патрон был на счету, поэтому армейцы стреляли короткими, прицельными очередями. Ушастые, наткнувшись на отпор, откатывались, перегруппировывались и пробовали атаковать снова, но уже в другом месте. Это были адские качели, которые могли продолжаться бесконечно, при этом медленно, но верно стачивая остатки боекомплекта.

А потом был ещё один накат, более жёсткий. Толкинисты атаковали сразу с трёх сторон. Напряжение в лагере достигло пика. Пулемёты снова захлёбывались очередями, в воздухе стоял густой запах пороха. Бойцы дрались с отчаянием обречённых, понимая, что это, возможно, их последний бой. Именно в этот момент, когда казалось, что оборона вот-вот дрогнет под непрерывным натиском, на правом фланге — там, где ушастые давили особенно сильно — вдруг началось какое-то непонятное движение.

— Барон, что-то странное происходит! — крикнул в рацию командир взвода мотострелков, державший тот сектор. — Ушастые разворачиваются! Часть из них бежит в лес, другие строятся в каре!

Корнев, который вместе с Романовским находился на наблюдательном пункте, навёл на этот участок беспилотник. Действительно, атакующие ряды толкинистов пришли в смятение. Но они не отступали, а разворачивались фронтом вглубь леса, откуда доносились звуки боя: лязг металла, крики и глухие взрывы, не похожие на разрывы гранат. Кто-то атаковал толкинистов с тыла.

— Это еще кто это? — прохрипел Романовский, вглядываясь в экран. — Неужели наши прорвались?

Корнев увеличил изображение до предела и покачал головой.

— Нет, не наши. Смотрите.

На фланг атакующих толкинистов из чащи вылетела группа всадников. Воины рубили пехотинцев на скаку, их мечи сверкали в тусклом свете дня. Это была кавалерийская атака, отчаянная и самоубийственная. Но она внесла сумятицу в ряды ушастых.

Дым от разрывов и горящего подлеска висел в воздухе плотной удушливой пеленой, мешая рассмотреть детали. Но даже сквозь эту дымку было видно, что на фланге толкинистов творится настоящий ад. Всадники, выскочившие из леса, были не призраками и не галлюцинацией, вызванной усталостью. Это были обычные люди.