На кухне я открыла шкаф с посудой. Чашки и тарелки были пыльными, но целыми. Я начала их мыть, напевая себе под нос старую песенку, которую когда-то пела мама. Мелодия лилась легко, почти сама собой, и я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя… дома. И вдруг заметила: одна чашка — с синим узором по краю — чуть засветилась в моих руках. Свет был мягким, голубоватым, как тот огонёк в камине, и он на мгновение очертил контуры узора, сделав его ярче. Я замерла, затаила дыхание.
— Элиас! — позвала я. — Посмотрите!
Он вошёл, посмотрел на чашку и улыбнулся — на этот раз по-настоящему, широко, с той детской радостью, которую редко увидишь у взрослых:
— Марта любила эту. Говорила, что она приносит удачу тем, кто из неё пьёт.
«Значит, и нам принесёт удачу», — подумала я, бережно ставя чашку на стол. Её поверхность всё ещё слегка мерцала, и я на мгновение задержала на ней пальцы, чувствуя слабое тепло.
К вечеру мы закончили первый этап уборки. Зал был ещё далёк от идеала, но уже не выглядел заброшенным. Пол блестел от чистоты, и на его поверхности играли блики от камина; окна пропускали закатное солнце, окрашивая стены в тёплые оттенки оранжевого и розового; а в камине Элиас разжёг небольшой огонь — обычный, не волшебный, но такой уютный. Дрова потрескивали, отбрасывая пляшущие тени на стены, а в воздухе запахло древесным дымом и чем-то ещё — едва уловимым ароматом уюта.
Я села на стул, устало выдохнула. Ноги гудели, руки были в мыльной воде, но на душе было легко — невероятно легко, будто я сбросила с себя не только усталость, но и все страхи последних дней.
— Мы сделали первый шаг, — сказала я больше себе, чем Элиасу.
Огляделась вокруг. Пыль исчезла, грязь была смыта, но главное — исчезло ощущение пустоты. Теперь здесь пахло деревом, свежестью вымытых полов, травами, которые Элиас развесил у камина, пучками мяты, чабреца и лаванды, которые он аккуратно разложил на полке, чтобы они сохли, и чем-то ещё — едва уловимым ароматом надежды.
Уборка — это хорошо, но журчащий живот напомнил, что я голодна. Я остановилась, прислушалась к этому настойчивому сигналу и улыбнулась: даже в новом мире, полном чудес и загадок, тело остаётся телом — ему нужны еда и отдых.
Решила посмотреть продукты, которые были в наличии. Заглянула в кладовую таверны — сердце чуть не упало: запасы действительно на исходе. Несколько вялых морковок, пара картофелин, горсть лука, пучок пожухлой зелени… Морковки были покрыты тонким слоем земли, будто их недавно выкопали; картошка — с небольшими глазками, обещавшими когда-то дать ростки; лук — с шелухой, слегка подсохшей по краям. В углу стояла банка с остатками мёда, его янтарная масса слегка засахарилась по краям, а в мешке на дне нашлась горсть муки — видимо, последние крохи.
Но я не сдалась. «Даже из малого можно создать что-то доброе», — повторила про себя и принялась за дело.
Сначала очистила овощи, нарезала их мелкими кубиками — так они быстрее сварятся и отдадут больше вкуса. В старом чугунном котле закипела вода, я бросила туда овощи, добавила щепотку соли и немного сушёных трав, которые нашла на полке — кажется, это были тимьян и розмарин. Аромат сразу стал богаче, глубже, наполняя кухню нотами леса и горного луга.
Пока суп варился, замесила тесто для блинчиков. Смешала остатки муки с водой, добавила капельку мёда для сладости и щепотку соли. Тесто получилось жидким, но я не расстроилась — главное, что оно держится и не растекается слишком сильно.
Разогрела сковороду, смазала её жиром, который отыскала в банке в погребе, и начала жарить блинчики — один за другим. Они получались неидеальными: где-то тоньше, где-то толще, края неровные… Но каждый блинчик был по-своему хорош: один — с румяным пятном, другой — с золотистой корочкой по краю, третий — с крошечной дырочкой, через которую виднелся огонь под сковородой. Но золотистая корочка и аппетитный запах говорили сами за себя.
Аромат еды наполнил помещение, создавая атмосферу домашнего уюта. Я невольно вдохнула глубже — запах супа и блинчиков пробудил воспоминания: кухня дома, мама у плиты, запах выпечки по выходным… На секунду стало тоскливо, но я тут же отогнала грусть. Теперь у меня новая задача, новое место, новые люди. И я могу сделать его уютным.
— Элиас! — позвала я. — Ужин готов!
Он вошёл, оглядел стол — тарелку с блинчиками, дымящуюся кастрюлю супа, чашку с мёдом и кружку травяного чая, который я заварила из сушёных листьев, найденных на кухне. Его глаза засветились.
— Пахнет… по-домашнему, — тихо сказал он. — Как тогда, когда Марта готовила.
Мы сели за стол. Я налила суп в две чашки — в том числе в ту самую, с синим узором, которая засветилась днём. Чашка чуть заметно мерцала в свете камина, и я на мгновение залюбовалась этим зрелищем.
Элиас взял блинчик, макнул его в мёд и откусил.
— Вкусно, — улыбнулся он. — Очень вкусно, Людмила. Спасибо.
Я тоже попробовала: суп получился лёгким, но ароматным, с тонким послевкусием трав, которое согревало изнутри; а блинчики — мягкими, с приятной сладостью. Мёд слегка стекал по краю, оставляя липкие следы на тарелке, а каждый кусочек таял во рту почти мгновенно. Не ресторанное блюдо, конечно, но сделано с душой. И это чувствовалось в каждом глотке, в каждом укусе.
— Знаете, — сказала я, глядя на огонь в камине, на то, как пламя играет, то вспыхивая ярче, то затихая, отбрасывая пляшущие тени на стены, — даже если у нас мало продуктов, мы можем готовить с любовью. И тогда еда будет не просто едой — она станет частью магии таверны.
Элиас кивнул:
— Марта так и говорила. Еда — это забота, тепло, память. Ты всё делаешь правильно.
Он отложил вилку, задумчиво посмотрел на чашку с чаем, провёл пальцем по её краю, будто вспоминая что-то. На мгновение его взгляд стал далёким, но затем он снова сосредоточился на мне и улыбнулся — тепло, по-доброму.
Мы доели ужин в тишине, но это была уютная тишина — та, что бывает между людьми, начинающими доверять друг другу. Я поймала себя на мысли, что больше не чувствую себя здесь чужой. Напротив, мне казалось, что я всегда знала Элиаса, что мы давно знакомы, просто забыли об этом на время.
За окном стемнело, звёзды высыпали на небо, словно кто-то рассыпал горсть бриллиантов; в камине трещали дрова, их запах смешивался с ароматом трав и еды, создавая неповторимую симфонию уюта; а в таверне впервые за долгое время пахло не пылью и забвением, а домом. Настоящим, живым домом.
Я невольно улыбнулась, глядя, как Элиас подкидывает в камин ещё одно полено. Огонь вспыхнул ярче, осветив его лицо, и на мгновение он стал похож на того человека, каким был, когда таверна процветала: сильным, уверенным, полным надежды.
Я убрала со стола, помыла посуду в тёплой воде, которая приятно согревала руки, и слушала, как капли стекают с тарелок в раковину. Почувствовала, как усталость накатывает волной. Но это была хорошая усталость — от проделанной работы, от первых успехов, от того, что я наконец-то нашла своё место в этом странном, волшебном мире.
Капли воды на посуде сверкали, как крошечные звёзды, а пар от горячей воды поднимался к потолку, создавая лёгкую дымку. Я вытерла руки полотенцем, вдохнула полной грудью и поняла: впервые за долгое время я чувствую себя в безопасности.
«Завтра будет новый день, — подумала я, направляясь в свою комнату, оглядываясь на Элиаса, который сидел у камина и что-то тихо напевал себе под нос. — И новые дела. А сегодня — отдых. Мы заслужили».
В коридоре было тихо, только изредка поскрипывали старые половицы под ногами. Я остановилась у двери своей комнаты, обернулась и ещё раз посмотрела на зал: огонь в камине мягко освещал стены, на столе остались чашка с блюдцем и ложка — как напоминание о нашем ужине. В воздухе витал аромат трав, мёда и чего-то неуловимо родного. Улыбнувшись, я вошла в комнату, закрыла дверь и, не раздеваясь, опустилась на кровать. Глаза сами собой закрывались, а в голове крутилась одна мысль: «Мы всё делаем правильно».
