Я невольно улыбнулась. Цветы пахли весной и свободой, напоминая, что жизнь продолжается.

— Какой он внимательный…

— Он к тебе неравнодушен, — прямо сказал Элиас, вытирая руки о фартук. — Вижу это уже неделю. Старается помочь, угодить, всё время рядом.

Я удивлённо подняла брови:

— Правда? А я и не замечала… Просто думала, он такой со всеми.

— Нет, — покачал головой Элиас. — С другими он держится проще. А с тобой — будто старается показать себя с лучшей стороны.

Я задумалась. Действительно, Томас всегда был рядом, когда я что-то делала. Он внимательно слушал мои объяснения про маринады, запоминал рецепты, задавал вопросы. И каждый раз, когда я хвалила его за работу, его лицо светлело, как будто я подарила ему что-то очень ценное.

Но я не знала, что с этим делать. В сердце моём пока не было места для новых чувств — слишком много сил отнимала таверна, слишком свежа была память о прошлом. Я ценила Томаса как друга, как надёжного помощника, но не замечала его взглядов, не придавала значения его заботе.

Как-то днём, когда мы втроём перетаскивали бочки с заквашенной капустой в погреб, Томас вдруг сказал:

— Людмила, а научишь меня готовить тот маринад с тмином? Я видел, как гости его хвалят, и… хотел бы научиться. Чтобы помогать тебе ещё лучше.

— Конечно, научу, — улыбнулась я. — Завтра и начнём.

Он просиял, как солнце, пробившееся сквозь облака. Элиас незаметно подмигнул мне, но я сделала вид, что не заметила.

Над деревней плыл аромат цветущих садов, где-то вдали слышался смех детей. Томас рассказывал какую-то забавную историю из своего детства, Элиас смеялся, а я смотрела на них и думала: как хорошо, что мы есть друг у друга. Что в этом мире, полном потерь и трудностей, можно найти людей, которые станут твоей семьёй.

И пусть я пока не замечала чувств Томаса — но я ценила его дружбу, его преданность, его доброе сердце. А это, возможно, было даже важнее.

Дни тянулись медленно, словно растягиваясь под монотонный стук дождя за окном. Капли барабанили по крыше, стекали по стёклам, а улицы опустели — сезон дождей в самом разгаре.

Элиас, видя, как Томас каждый день мокнет по дороге домой, предложил:

— Слушай, Томас, зачем тебе мокнуть туда-сюда? У нас есть свободная комната наверху — оставайся пока здесь. Будешь нашим главным помощником на кухне.

Глаза Томаса загорелись:

— Правда? Но я должен иногда проверять дом — там кот, да и печь надо прочистить…

— Конечно, — кивнул Элиас. — Ходи сколько нужно. А в остальное время — с нами.

Так и повелось. Днём мы втроём занимались заготовками: мужчины резали овощи, шинковали капусту, разделывали рыбу для засолки, а я перетирала томатный морс, заквашивала яблоки, раскладывала по банкам маринады. Кухня наполнялась ароматами специй, кисловатым запахом брожения, пряным духом трав, которые собирал Элиас. Иногда я ловила на себе взгляд Томаса — тёплый, внимательный, — но не придавала этому значения: для меня он был как старший брат, надёжный и заботливый.

Когда сумерки опускались на город, мы перебирались в общий зал. Разжигали камин — не столько для тепла, сколько для уюта, — ставили на огонь чайник с травами, раскладывали на столе остатки заготовок: ломтики квашеной капусты с морковью, хрустящие маринованные яблоки, кусочки солёной рыбы.

Элиас устраивался в кресле у огня и начинал свои рассказы:

— Эта трава, — он показывал веточку душицы, — не просто придаёт аромат чаю. Она успокаивает нервы, помогает уснуть после тяжёлого дня. А вот зверобой — защитник от дурных снов. Марта всегда вешала его над кроватью…

Я слушала, попивая тёплый чай с мёдом, и чувствовала, как напряжение уходит. Рядом Томас с восторгом ловил каждое слово — для него эти истории были как волшебные сказки. Он смотрел на Элиаса с таким восхищением, будто видел в нём отца, которого потерял. И в этом взгляде было столько благодарности, что у меня на глаза наворачивались слёзы.

Томас часто помогал мне без просьб: если я поднимала тяжёлую кастрюлю, он тут же подхватывал её с другой стороны; если я замешкалась у полки, он уже стоял рядом с нужной баночкой; если я уставала, он незаметно подливал мне чаю и пододвигал тарелку с маринованными яблоками — моими любимыми.

Когда разговоры мужчин переходили на мужские темы, я поднималась к себе и читала записи Марты. Они напоминали короткие любовные романы из моего времени.

Как много историй, сколько людей нашли друг друга:

«Агнес, дочь пекаря, пришла в таверну с подругами. Сидела у окна, смотрела на дождь. Лейф, рыбак с восточной пристани, вошёл, стряхивая капли с куртки. Их глаза встретились. Через месяц он сделал ей предложение на причале, подарив кольцо, сделанное из серебряной чешуи крупной форели. Теперь у них трое детей, и каждую пятницу они приходят к нам на ужин».

«Ивар и Сигрид спорили из-за последнего куска яблочного пирога. Он утверждал, что видел его первым, она — что заказала раньше. Марта предложила им разделить пирог пополам и сесть вместе. Через полгода они поженились — и теперь каждый год в годовщину заказывают тот самый пирог».

Я закрыла тетрадь, чувствуя, как в груди разливается тепло. Перелистала страницы, разглядывая аккуратные записи Марты, её пометки на полях, маленькие сердечки рядом с именами влюблённых пар. Как же это чудесно — быть свидетелем того, как зарождается любовь! Я знала, что таверна сама соединяет истинные пары, создаёт пространство, где судьбы находят друг друга и мне вдруг отчаянно захотелось тоже стать частью этого чуда. Не просто читать чужие истории, а видеть, как они рождаются прямо здесь, у меня на глазах. Записывать их, бережно хранить, передавать дальше — как делала Марта. Я представила, как однажды открою новую страницу и начну: «Эрик и Лина познакомились у стойки нашей таверны, когда он пролил ей на платье кружку эля. Вместо того чтобы рассердиться, она рассмеялась, и этот смех стал началом их истории…»

— Значит, наша задача — вернуть таверне эту магию, — сказала я. — Пусть она снова станет местом, где рождаются истории.

Внизу послышался смех Томаса — он что-то рассказывал Элиасу, и тот добродушно хохотал в ответ. Я улыбнулась. В этот момент мне показалось, что таверна и правда оживает: не только стенами и огнём в камине, но и людьми, которые в ней собираются.

Я представила, как буду вести свою тетрадь — аккуратно записывать каждую историю, отмечать, кто с кем познакомился, что сказал, как улыбнулся. Может, даже придумаю особые пометки: «искра» — когда между людьми пробежал первый ток притяжения, «зарождение» — когда они начали чаще встречаться, «цветение» — когда любовь стала очевидной для всех.

За окном всё так же шёл дождь, но в зале было светло от огня, тепло от дружбы и уютно от ощущения, что мы делаем что-то важное — не просто пережидаем непогоду, а создаём что-то новое на фундаменте старого, доброго, любимого «Одинокого сердца».

Под шум дождя я думала о Томасе. Он был таким открытым, добрым, всегда готовым помочь. Для меня он стал кем-то вроде старшего брата — того, кто поддержит, подбодрит, защитит. Я ценила его заботу, но не видела в ней чего-то большего. И даже если он смотрел на меня чуть дольше обычного, я списывала это на его искреннюю, почти детскую непосредственность.

Дождь всё ещё стучал по крыше, но в таверне было тепло и уютно. Я стояла у окна, наблюдая, как капли стекают по стеклу, рисуя причудливые узоры. В руках я держала кружку с травяным чаем, который заварил Элиас — мята, ромашка и что-то ещё, едва уловимое, успокаивающее. Пар поднимался тонкими струйками, завихрялся в воздухе, и я следила за ним, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Но внутри меня бушевала буря чувств. Уже несколько дней я не могла отделаться от странного ощущения — не просто усталости или недомогания, а чего-то более глубокого, всепроникающего. Сегодня утром, когда я нарезала яблоки для закваски, запах корицы вдруг вызвал лёгкую тошноту, а потом, через мгновение, я почувствовала такую острую тоску по чему-то родному, что на глаза навернулись слёзы. Я оперлась на стол, закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, стараясь прийти в себя. Вокруг кипела обычная жизнь таверны, а я будто на мгновение выпала из неё.