— Вода, приди! — произнёс я твёрдо, вкладывая в слова всю свою силу, всю тревогу за неё, всё желание защитить их обоих — и женщину, что стала мне дороже всего, и крошечную жизнь, которую она носит.

Над таверной мгновенно сгустились тучи — плотные, тяжёлые, свинцовые. Воздух наполнился прохладной свежестью, первые капли упали на землю, затем ещё и ещё — и вот уже настоящий ливень обрушился на объятое пламенем здание.

Вода шипела, встречаясь с огнём, пар поднимался клубами, окутывая таверну призрачной дымкой. Пламя сопротивлялось, вспыхивало в отдельных местах, но дождь был неумолим. Постепенно огонь сдавался: сначала затихли языки на крыше, затем погасли вспышки у окон, наконец, последние всполохи у основания стен зашипели и угасли.

Оглядевшись, я не увидел её. Сердце сжалось. Бросился к тому месту, где она только что стояла, и нашёл её лежащей на земле недалеко от таверны. Без сознания.

— Очнись… — я упал на колени рядом с ней, перевернул её на спину.

Её лицо было бледным под слоем копоти, веснушки проступали сквозь сажу. Дыхание было слабым, прерывистым. Капли дождя падали на её щёки, смешиваясь с засохшими слезами. Мокрая прядь волос прилипла ко лбу, одежда промокла насквозь от воды и пота.

— Очнись, прошу тебя, — я осторожно стряхнул пепел с её волос, провёл рукой по щеке. — Очнись, пожалуйста… Ради нас. Ради малыша.

Дракон внутри тихо заурчал: «Она держится. Связь жива. Малыш тоже. Они оба живы. Мы успели».

Я осторожно поднял её на руки. Она была такой лёгкой, такой беззащитной… Но я знал: в этой хрупкой девушке — невероятная сила. Та самая, что не позволила ей сдаться даже перед лицом всепоглощающего огня.

— Всё позади, — тихо произнёс я, прижимая её к груди. — Теперь ты в безопасности.

Вокруг нас всё ещё парил лёгкий пар от остывающих углей, дождь постепенно слабел, превращаясь в мелкую морось.

Первые лучи заката окрасили небо в бледно-розовый цвет, когда на место пожара начали прибывать люди — те, кто ушёл с ярмарки раньше. Среди них я сразу заметил двоих: седовласого мужчину с добродушным лицом — Элиаса — и светловолосого юношу, того, что был с истинной на празднике.

Они замерли, увидев почерневшие стены таверны «Одинокое сердце». Дым ещё висел в воздухе, смешиваясь с каплями затихающего дождя. Ветер доносил запах гари — едкий, всепроникающий, будто сама память о тепле и уюте обратилась в пепел.

— Нет… — выдохнул Элиас, сжимая кулаки. Его плечи ссутулились, а лицо исказилось от боли. — Не может быть… Моя таверна… Столько лет… Столько судеб…

Я знал, о чём он говорит. Родители рассказывали, как встретились здесь, в «Одиноком сердце», — таверна соединяла истинные пары, была местом, где судьбы находили друг друга. Теперь эти стены, хранившие столько надежд, стояли обугленные, мёртвые.

Парень бросился к развалинам, будто надеялся найти что-то целое, нетронутое огнём. Он переступал через обломки досок, поднимал обугленные куски дерева, словно искал что-то важное. Его плечи опустились, когда он понял, что таверна практически уничтожена. Он провёл рукой по голове, затем резко закричал, глаза его горели тревогой:

— Людмила…

Я стоял неподалёку, держа на руках истинную. Людмила, так зовут ту, что захватила мой разум и сердце — моя истинная. Она всё ещё была без сознания, её дыхание оставалось слабым и прерывистым. Копоть покрывала лицо, веснушки проступали сквозь сажу, а мокрые волосы прилипли ко лбу.

Элиас заметил нас и поспешил ко мне. Его лицо исказилось от боли — не только за таверну, но и за девушку, которую он, похоже, любил как дочь.

— Что с ней? Она… жива? — голос старика дрогнул, выдавая всю глубину его страха.

— Жива, — ответил я твёрдо, крепче прижимая Людмилу к груди. — И я позабочусь о ней. Клянусь.

Парень подошёл ближе, вглядываясь в лицо Людмилы. Его взгляд смягчился, в нём читалась глубокая привязанность. Он осторожно протянул руку, словно хотел коснуться её плеча, но остановился.

Я посмотрел на них — людей, которые явно были близки Людмиле. В их глазах читалась такая же боль, как и во мне, но в глазах Томаса, как позже я узнал, так зовут этого парня, было ещё что-то большее — то, что я слишком хорошо знал: любовь. Не та, что горит ярким пламенем, а тихая, верная, готовая ждать и поддерживать.

— Я заберу её во дворец, — объявил я. — Там лучшие лекари и маги королевства. Мы разберёмся, что случилось, и восстановим таверну.

Элиас кивнул, в его взгляде мелькнула искра надежды, но она тут же дрогнула — старик сжал край своей рубашки у груди, будто сдерживая боль.

— Мы поможем, — произнёс он хрипло. — Чем угодно. Я травник, могу приготовить отвары, мази… Может, нужна помощь в её восстановлении, главное, чтобы Люда была жива…

Томас выпрямился, сжал кулаки:

— Я соберу людей. Кто-то должен разобрать завалы, посмотреть, что уцелело. И… — он запнулся, голос его дрогнул, — и я хочу быть рядом с ней. Если позволите.

Я внимательно посмотрел на него. В его голосе звучала искренность, а в глазах — неподдельная тревога за Людмилу. Он не просил о милости — он предлагал помощь, готов был бороться за неё так же, как боролась она сама.

— Конечно, — ответил я. — А сейчас я должен спешить — ей нужна помощь.

Подняв Людмилу на руки, я направился к ожидающей карете. Элиас и Томас остались у таверны — уже не в отчаянии, а с решимостью действовать. Старик медленно обошёл развалины, касаясь почерневших балок, будто прощаясь и одновременно обещая возрождение. Томас ещё долго смотрел нам вслед, пока карета не скрылась за поворотом.

В воздухе всё ещё витал запах дыма, но теперь к нему примешивался другой — слабый, едва уловимый аромат полевых цветов. Я вдохнул его, прижал Людмилу ближе и тихо прошептал:

— Держись. Всё будет хорошо. Я не дам тебе уйти.

Во дворце Людмилу разместили в одной из лучших гостевых комнат — светлой, с большими окнами, выходящими в сад. Первые лучи рассвета пробивались сквозь стёкла, освещая её бледное лицо.

Я стоял у кровати, наблюдая за её дыханием. Оно было ровным, но каким-то… нереальным. Словно она находилась где-то между мирами. Сердце сжималось от беспомощности — я, принц, владеющий драконьей силой, не мог помочь той, что стала для меня всем.

Вскоре прибыли лучшие лекари королевства, а следом — маги, специализирующиеся на исцелении. Они осмотрели мою истинную, перешёптываясь между собой. Я ловил обрывки фраз: «странная аура», «необычная магия», «нарушение связи души и тела».

В этот момент дверь тихо отворилась, и в комнату вошли мои родители — король Эларин и королева Лириана. Отец положил руку мне на плечо, и я почувствовал, как его сила и уверенность передаются мне.

— Мы здесь, сын, — тихо произнёс король. — И поможем всем, чем сможем.

Королева подошла к кровати, склонилась над Людмилой, осторожно поправила прядь волос, прилипшую ко лбу. Её взгляд был полон сострадания и материнской заботы.

— Такая молодая, такая сильная, — прошептала мама. — Мы спасём её, Арион. Обязательно спасём.

Наконец главный лекарь, седовласый мужчина с проницательными глазами, повернулся ко мне:

— Ваше Высочество, она жива. Но… — он замялся, подбирая слова. — Она становится прозрачной, как дым. Мы не знаем, как её вернуть.

В этот момент в комнату вошли Элиас и Томас. Они стояли в дверях, не решаясь подойти ближе. Томас сделал шаг вперёд, его лицо исказила боль.

— Что с ней? — голос Элиаса дрогнул. Он шагнул к кровати, с болью вглядываясь в лицо Людмилы. — Почему она такая… бледная?

Лекарь вздохнул:

— Её душа будто отделяется от тела. Это магия, но мы не понимаем её природы. Возможно, это связано с пожаром, возможно — с чем-то более глубоким.

Томас сжал кулаки, его голос задрожал:

— Но вы же можете что-то сделать? Должен быть способ! Я… мы не можем потерять её. Она… она слишком важна для нас.