— Ваше Высочество, — поклонился он. — Привёз, что смог. И сам помогу, если позволите.

— Конечно, Мартин, — я похлопал его по плечу. — Чем больше рук — тем быстрее возродится «Одинокое сердце».

Рядом хлопотали женщины: раскладывали на скатертях еду для рабочих — хлеб, сыр, копчёности, фрукты. Дети сажали цветы у входа: алые пионы, жёлтые нарциссы, голубые колокольчики. Кто-то принёс саженцы роз, чтобы высадить их вдоль дорожки к таверне.

Аромат свежей древесины смешивался с запахом готовящейся еды, доносившимся от походных костров. Рабочие перебрасывались шутками, передавали друг другу инструменты, помогали новичкам. В этом единстве, в этой общей работе чувствовалась особая магия — магия надежды и веры в лучшее, магия любви, которая объединяла всех нас.

Томас как раз помогал устанавливать новую дверь, когда к нему подошла девушка с корзиной пирогов. Она была невысокой, с каштановыми волосами, заплетёнными в косу, и большими карими глазами.

— Простите, — тихо сказала она. — Я Луиза. Принесла пироги для рабочих.

Томас обернулся, вытер пот со лба и улыбнулся:

— Спасибо, Луиза. Ты очень добра.

— Да что там… — она слегка покраснела. — Все хотят помочь. Таверна ведь была особенным местом.

Он взял пирог, откусил и восхищённо поднял брови:

— Это невероятно вкусно! Ты сама пекла?

— Да, — Луиза улыбнулась в ответ. — У нас семейная пекарня за рыночной площадью.

Они стояли и разговаривали, а я наблюдал за ними со стороны. В их общении не было ни напряжения, ни неловкости — только искренняя симпатия, которая расцветала прямо на глазах. Томас смеялся над её шутками, а Луиза всё чаще поднимала взгляд на него, и в её глазах светилось что-то тёплое, живое.

— Видите, ваше высочество? — подошёл ко мне Элиас. — Таверна собирает не только камни и доски. Она собирает сердца.

Сумерки опустились мягко, окрасив небо в фиолетовые и розовые тона. Работы на сегодня заканчивались, рабочие расходились, благодарили друг друга и прощались до завтра.

Томас помог Луизе собрать остатки еды, и они остановились у входа в таверну. Девушка собиралась уходить, но он вдруг взял её за руку:

— Подожди. Может, завтра снова придёшь? Мы будем ставить крышу…

— С радостью, — улыбнулась Луиза.

В тот же миг таверна начала светиться. Мягкий, золотистый свет исходил от её стен, окутывал пару, стоящую у двери, словно благословляя их. Свет был неярким, но ощутимым — он проникал в душу, дарил тепло и уверенность.

Рабочие замерли, глядя на это чудо. Кто-то перекрестился, кто-то зааплодировал, дети радостно захлопали в ладоши.

— Смотрите! — закричал один из мальчишек. — Таверна светится!

— Магия, — прошептал Элиас, глядя на происходящее с благоговением. — Она подтверждает. Они — истинная пара.

Томас и Луиза стояли, не отрывая взглядов друг от друга, а вокруг них сияло волшебство «Одинокого сердца». Их руки были соединены, и этот свет, казалось, исходил из их сердец.

Я подошёл ближе, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Поздравляю, Томас, — сказал я, положив руку ему на плечо. — Похоже, таверна знает, что делает.

— Я… даже не знаю, что сказать, — растерянно улыбнулся он. — Это так неожиданно.

— Иногда самое важное приходит неожиданно, — улыбнулся я. — И это прекрасно.

Луиза подняла глаза на Томаса:

— Значит, завтра я приду помогать с крышей?

— Обязательно, — он сжал её руку.

Вокруг снова зазвучали голоса, смех, разговоры. Рабочие расходились по домам, обсуждая увиденное. Дети бегали вокруг, повторяя: «Таверна светится! Магия вернулась!»

Я оглянулся на строение. Оно действительно светилось — не ярко, не вызывающе, а мягко, успокаивающе. Как будто говорило: «Я возвращаюсь. Я снова буду домом для тех, кто в нём нуждается».

Элиас подошёл ко мне:

— Видите, ваше высочество? Таверна возрождается не только стенами. Она возрождается сердцами.

— И это самое главное, — кивнул я. — Пока люди верят и помогают друг другу, она будет жить.

Заходящее солнце окрасило небо в алые тона, а мягкий свет таверны продолжал сиять в сумерках — как знак надежды, как обещание новой жизни. И я знал: Людмила, когда вернётся, увидит всё это. Увидит, как её дом снова стал местом, где рождаются чудеса, где люди находят друг друга, где любовь побеждает любые испытания.

Мерцание гирлянд на ёлке бросало причудливые блики на стены комнаты, но даже эти волшебные огоньки не могли разогнать тоску, сковавшую моё сердце. Я поправила серебристую ленту на подарках под ёлкой — всё было идеально, как и должно быть в канун Нового года. Но внутри царила пустота.

Пальцы коснулись ёлочного шара с нарисованными снежинками. В памяти всплыли образы, от которых защемило в груди: добродушное, морщинистое лицо Элиаса, который принял меня, незнакомую, как родную дочь; открытая улыбка Томаса, всегда готового прийти на помощь; взгляд Ариона — такой глубокий, полный заботы и чего-то большего, чего я тогда не решалась назвать.

Я машинально потянулась к кружке с горячим шоколадом, вдохнула аромат корицы и вдруг замерла. Этот запах напоминал мне кухню таверны, где Элиас готовил свой фирменный глинтвейн, а Томас подбрасывал дрова в печь. Запах здесь казался каким-то… плоским, лишённым души. В таверне всё пахло иначе — теплее, уютнее, будто хранило в себе частичку домашнего очага.

Город за окном сверкал огнями, люди спешили с покупками, дети катались с горок. Всё как обычно. Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. В голове крутилась одна мысль: никакое новое платье, никакой изысканный ужин не заменят мне тех простых радостей, что дарила таверна. Там каждый день был наполнен смыслом, теплом человеческих сердец. А здесь… здесь всё казалось декорацией.

«Неужели всё это было лишь сном?» — подумала я, глядя на отражение в оконном стекле. Но нет, я помнила каждую деталь: скрип деревянных половиц, тепло печи, смех за столиками, заботливый взгляд Элиаса, дружеское похлопывание Томаса по плечу, трепет, который охватывал меня всякий раз, когда я вспоминала Ариона.

Стрелки часов медленно ползли к полуночи. Я сидела в кресле у ёлки, укутавшись в плед, и смотрела на мерцающие огоньки. В телевизоре гремела праздничная музыка, но я её почти не слышала.

— С Новым годом, Людмила, — прошептала я в пустоту комнаты. — Пусть он будет лучше предыдущего…

Но в глубине души я знала: моё счастье осталось там, в другом мире. И единственное, чего я по-настоящему хочу в этом новом году, — увидеть их снова. Услышать голос Элиаса, почувствовать дружеское похлопывание Томаса по плечу, встретить взгляд Ариона…

— Пусть моё желание сбудется, — прошептала я, когда куранты начали отбивать полночь. — Увидеть их снова…

Голова отяжелела, веки сомкнулись. Я не заметила, как уснула прямо в кресле.

И тогда пришёл сон — яркий, живой, настоящий.

Я лежала на чём-то мягком и тёплом. Открыв глаза, увидела деревянный потолок с балками, знакомый до боли. Таверна!

Вокруг стояли они — мои дорогие друзья. Элиас склонился надо мной с заботливой улыбкой:

— Ну наконец-то, девочка моя. Мы так ждали, когда ты очнёшься. Таверна почти восстановлена — ты бы видела, как люди объединились! Каждый принёс что-то своё: кто-то доски, кто-то еду, дети цветы посадили у входа. Это настоящее чудо, Людмила. И всё ради тебя.

Томас стоял чуть поодаль, смущённо переминаясь с ноги на ногу:

— Я… я рад, что ты с нами, Людмила. Ты стала для меня настоящим другом. Без тебя всё не то.

Арион подошёл ближе, взял мою руку в свои ладони. Его глаза светились теплом и чем-то ещё — тем, что раньше я боялась назвать любовью:

— Ты — сердце этой таверны, Людмила. И моё сердце тоже принадлежит тебе. Мы сделаем всё, чтобы ты была счастлива. Обещаю.

Во сне я улыбнулась — широко, искренне, впервые за долгое время по-настоящему счастливой. Тепло разливалось по телу, окутывало меня, как мягкий плед. Где-то вдалеке слышался стук молотков, смех рабочих, детский гомон. Таверна жила, возрождалась — и я была её частью.