Я добавила с улыбкой:

— И если у вас есть связи с рыбаками, будем благодарны за рекомендацию. Хотим добавить в меню блюда из свежей рыбы.

Глеб перестал улыбаться. Его улыбка словно застыла, а потом медленно сползла с лица, обнажая что-то холодное и расчётливое. Он отложил тряпку, оперся на прилавок и вздохнул:

— Понимаете, уважаемые, вся продукция у меня уже расписана. До следующего сезона лишних поставок не предвидится. И с рыбаками… у меня нет таких связей.

У меня внутри всё сжалось. Я переглянулась с Элиасом — его лицо стало серьёзным.

— Но, Глеб, — я постаралась говорить спокойно, хотя голос чуть не дрогнул, — мы же только начинаем. Нам очень нужен надёжный поставщик. Может, вы подумаете? Мы готовы подстроиться под ваши условия…

— Я бы рад помочь, — он развёл руками, но взгляд оставался холодным, — но ничего не могу сделать. У меня долгосрочные договоры с другими тавернами. Им нужно всё, что есть.

В его голосе прозвучала нотка превосходства, а пальцы нервно постукивали по прилавку. Я заметила, как его взгляд на мгновение скользнул по мне. Он окинул меня взглядом — чистое платье, аккуратно заплетённые волосы, опрятный, хоть и простой фартук — но всё равно в его глазах мелькнуло пренебрежение, будто он думал: «Да что эти неопытные хозяева вообще смыслят в делах? Только и знают, что грядки копаться да с гостями любезничать…»

Элиас нахмурился:

— С какими тавернами? В округе нет других таверн, кроме нашей и «Трёх дубов», а они берут совсем мало.

Глеб на мгновение замялся, потом пожал плечами:

— Так уж вышло, уважаемый. Секреты торговли — они на то и секреты. Сожалею, но ничем не могу помочь.

Пока мы стояли, он бросил взгляд на мои руки. Его взгляд задержался на моих пальцах, на обтрёпанных краях рукава, на простом льняном фартуке. Его губы скривились в едва заметной усмешке.

В этот момент я уловила в его глазах что-то ещё — не просто отказ, а какую-то затаённую злость. Он окинул нас быстрым взглядом — и на мгновение его лицо исказилось от раздражения. Пальцы непроизвольно сжали край прилавка, а ноздри чуть расширились, будто он с трудом сдерживал гнев.

Я заметила, как он бросил короткий взгляд в окно в сторону таверны — туда, где на стене висела старая вывеска «Одинокое сердце», потемневшая от времени. В его глазах мелькнуло что-то жадное, почти хищное, словно он уже видел на её месте другую — с изображением туши и мясницкого ножа.

Он шумно выдохнул, провёл рукой по усам и снова натянул на лицо вежливую маску, но теперь она казалась мне тонкой, как паутина. Его голос, когда он заговорил, звучал слишком ровно, слишком спокойно:

— Сожалею, уважаемые, но ничем не могу помочь. Уговор есть уговор.

Мне вдруг стало ясно: дело не в каких-то мифических договорах с другими тавернами. Глеб просто не хотел, чтобы «Одинокое сердце» ожило. Он рассчитывал, что после смерти Марты Элиас, сломленный горем, продаст заведение за бесценок. А теперь, когда по округе пошла молва, что таверна возрождается, его планы рушились — и это приводило его в ярость.

Я невольно сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает негодование. Но тут же заставила себя расслабиться — нельзя показывать ему, что я разгадала его замысел. Вместо этого я выпрямилась, расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза, стараясь, чтобы мой взгляд был таким же твёрдым, как у Элиаса.

— Что ж, — сказала я как можно спокойнее, — значит, поищем других поставщиков. Благо, в наших краях хватает честных людей, готовых помочь соседям.

Глеб на мгновение замер, явно не ожидая от меня такой твёрдости. Его улыбка стала ещё более натянутой, а в глазах мелькнуло что-то похожее на досаду.

Мы с Элиасом развернулись и вышли из лавки, оставив Глеба стоять у прилавка с всё той же фальшивой улыбкой на лице. Но теперь я точно знала: этот человек — не просто равнодушный торговец. Он наш противник. И нам нужно быть начеку.

Мы вышли из лавки в полном молчании. Только когда отошли на несколько домов, Элиас тихо сказал:

— Что-то здесь нечисто. Глеб никогда не отказывал тем, кто готов платить.

— Думаете, он… специально? — я не договорила, но в голове уже складывалась тревожная картина.

— Не знаю, — покачал головой Элиас. — Но выясним. А пока — нужно искать других поставщиков. И рыбака тоже.

Я оглянулась на лавку Глеба. Он как раз вышел на порог, проводил нас взглядом и, кажется, злобно усмехнулся.

Мы найдём выход — и сделаем таверну ещё лучше, чем прежде.

— Знаете что? — я выпрямилась, чувствуя, как страх сменяется решимостью. — Пойдёмте к реке. Прямо сейчас. Поговорим с рыбаками сами. А потом объедем фермеров.

Я говорила быстро, почти задыхаясь от волнения, но каждое слово давало мне силы. Представляла, как будем договариваться с рыбаками, как найдём фермера, который продаст нам мясо по хорошей цене, как Томас поможет нам всё организовать…

Элиас посмотрел на меня и впервые за это утро улыбнулся:

— Ты права, Людмила. Мы справимся. И знаешь что? Возможно, это даже к лучшему. Мы найдём тех, кто действительно хочет работать с нами, а не тех, кто смотрит свысока и пытается диктовать свои условия.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разгорается огонь. Да, мы справимся. «Одинокое сердце» станет не просто таверной — оно станет местом, где каждый гость почувствует тепло, заботу и вкус настоящей домашней кухни. И никакие Глебы нам не помешают.

— Пойдёмте, — сказала я решительно. — К реке. Прямо сейчас.

Мы с Элиасом не стали терять времени и отправились в путь.

— Начнём с фермы Йоргена, — предложил Элиас. — Он всегда хвалился своими телятами.

— А потом к рыбакам на реку, — подхватила я. — Если не получится с мясом, сделаем акцент на рыбе. У нас уже растут овощи и ягоды — можно создать уникальное меню!

Дорога шла вдоль берега реки — вода блестела на солнце, а в воздухе пахло свежестью и тиной. Я невольно залюбовалась пейзажем: ивы склонялись над водой, в камышах прятались утки, а вдалеке виднелись паруса рыбацких лодок.

Но день принёс разочарования. Йорген развёл руками:

— Сожалею, друзья, но все мои поставки уже распределены на год вперёд. Могу предложить вам остатки, но это не стабильно.

Он стоял у ворот своего двора, вытирая руки о фартук, и выглядел искренне расстроенным. Рядом блеяли овцы, а в загоне фыркали молодые телята — такие милые, с большими влажными глазами.

Фермер Мартин на соседней усадьбе тоже отказал:

— Видите ли, я уже работаю с «Тремя дубами». У нас договор — они берут всё поголовно.

Мартин говорил это с явной неловкостью, избегая смотреть мне в глаза. Его жена, проходившая мимо с корзиной яиц, бросила на нас сочувственный взгляд, но ничего не сказала.

К полудню мы обошли пять хозяйств, и везде был один ответ: либо всё расписано, либо цены заоблачные. В одном месте нам предложили мясо по цене, которая съела бы половину дневного дохода таверны. В другом — хозяин прямо сказал: «Мне жаль, но Глеб предупредил, что не стоит иметь с вами дело». Я чувствовала, как внутри растёт тревога, но старалась не показывать вида. Элиас тоже хранил молчание, лишь крепче сжимал свою руку, когда мы переходили от одного двора к другому. Его пальцы слегка дрожали — я заметила это, когда он помог мне перебраться через ручей на пути к очередной ферме.

Когда солнце начало клониться к закату, мы добрались до рыбацких причалов. Запах соли и водорослей наполнил воздух, чайки кружили над водой, а лодки покачивались на волнах. Деревянные доски причала поскрипывали под ногами, а под ними плескалась тёмная вода, в которой отражались оранжевые отблески заката.

У одной из лодок сидел седовласый мужчина в потрёпанной куртке — старый рыбак Олаф. Он чинил сеть, насвистывая какую-то мелодию. При виде Элиаса его лицо озарилось радостью:

— Элиас! — воскликнул он, поднимаясь. — Сколько лет, сколько зим! А я уж думал, ты совсем забросил «Одинокое сердце»…