Я бросилась вперёд. Ноги будто налились свинцом, но я заставляла себя бежать. Страх за таверну, за друзей, за всё, что мы создали, придавал сил.

Кричала, что есть мочи:

— Пожар! Помогите! Горим!

Голос дрожал, срывался, но я повторяла снова и снова, озираясь по сторонам в надежде увидеть хоть кого-то, кто мог бы помочь. В груди бушевала буря эмоций: ужас, отчаяние, вина за то, что оставила всё это без присмотра… Но поверх всего этого поднималась решимость: я не позволю огню уничтожить наш дом. Не позволю.

Я бежала к таверне, спотыкаясь на неровностях тропинки, задыхаясь от дыма и отчаяния. Каждый шаг давался с трудом — ноги будто вросли в землю, но я заставляла себя двигаться вперёд, сквозь жгучую пелену слёз и едкий дым.

— Пожар! Помогите! Горим! — кричала я снова и снова, срывая голос. Моё отчаяние эхом отдавалось в пустой деревне, но мой голос тонул в безмолвии пустынных улиц. Все были на ярмарке, никто не слышал моих криков — никто не придёт на помощь.

Огонь уже охватил крышу «Одинокого сердца» — яркие оранжевые языки пламени лизали деревянные балки, а треск горящего дерева звучал как стон умирающего существа. Сердце разрывалось от боли: это был не просто дом. Для меня таверна была живым существом — добрым, мудрым, заботливым. Она приняла меня, когда я оказалась в чужом мире, дала крышу над головой, тепло и надежду.

— Дорогая, родная моя, — прошептала я, глядя на объятые пламенем стены. — Держись… Пожалуйста, держись!

Голос дрогнул, в груди что-то надломилось. Я почувствовала, как по щекам покатились слёзы — горячие, бессильные.

Я бросилась к колодцу, схватила ведро, опустила его дрожащими руками в холодную воду. Плеск воды эхом отозвался в тишине, но когда я подняла ведро, оно показалось мне невероятно тяжёлым — будто само отчаяние налилось в него. Руки дрожали так сильно, что часть воды расплескалась на землю, не долетев до цели.

Выплеснув воду на стену таверны, побежала обратно. Не знаю, откуда у меня появились силы, но я отчаянно пыталась потушить пожар, вытаскивая ведра одно за другим. Каждое движение давалось через боль — мышцы горели, лёгкие разрывались от нехватки воздуха, но я не могла остановиться.

Не знаю, сколько времени прошло. Силы были на исходе, ведро постоянно выскальзывало из рук, а огонь лишь на мгновение отпрянул, а затем вспыхнул с новой силой — ещё ярче, ещё беспощаднее. Жар обжигал лицо, дым разъедал глаза, заставляя их слезиться. Я закашлялась, отступила на шаг, но тут же заставила себя подойти ближе.

— Потерпи, милая, — шептала я, словно таверна могла услышать меня. — Сейчас мы справимся, мы обязательно справимся… Я не брошу тебя, слышишь? Не брошу!

Собравшись с силами, я подошла вплотную к стене таверны. Прижала ладони к горячему дереву, закрыла глаза и прошептала заклинание, вложив в него всю свою магию земли, всю любовь к этому месту, всю надежду:

— Мать-земля, услышь меня! Дай силу, останови огонь, защити таверну… Помоги же мне! — уже кричала я, слёзы застилали глаза, смешиваясь с копотью. — Прошу тебя, помоги! Я не могу потерять её!

Но ничего не произошло. Магия не откликнулась. Я почувствовала это сразу — тонкая нить связи с землёй, которая всегда была со мной, вдруг оборвалась. Или, может, огонь был слишком силён, слишком разъярён, чтобы моя скромная магия могла с ним справиться.

Пламя лизнуло край моего платья, и я отпрянула с тихим вскриком. Жар становился невыносимым, пот струился по лицу, смешиваясь со слезами. Дым заполнял лёгкие, заставляя кашлять снова и снова. Я задыхалась — не только от дыма, но и от отчаяния, от осознания собственной беспомощности.

Вокруг всё трещало и гудело. Горящие балки падали, искры разлетались во все стороны, как злые светлячки. Я отступила ещё на шаг, ноги подкашивались. В голове билась одна мысль: «Я подвела их. Подвела таверну, подвела Элиаса, Томаса, подвела тебя, малыш…»

— Прости, моя родная, — прошептала я, глядя на объятое пламенем здание. Голос дрожал, слова давались с трудом. — Ты дала мне дом, когда я была потеряна, согрела, когда мне было холодно, приняла, когда все отвернулись… А я не могу тебя защитить… Не могу!

Слезы катились по щекам, оставляя светлые дорожки на закопчённом лице. Я подняла руку, словно пытаясь коснуться стен в последний раз, но жар был слишком сильным — он отталкивал, не давал приблизиться.

— Прости, малыш, — продолжила я, прижимая ладонь к животу. Голос сорвался на шёпот.

Колени подогнулись. Я упала на землю, всё вокруг поплыло перед глазами. Последнее, что я услышала, был оглушительный треск — это рухнула центральная балка. Последнее, что почувствовала, — невыносимая боль во всём теле и жар, поглощающий меня целиком. Последнее, что увидела, — алые всполохи пламени на фоне чёрного неба.

А потом наступила тишина. И в этой тишине мне казалось, что я слышу последний вздох таверны — тихий, печальный, полный прощения. Он звучал в моей душе, как прощальная песня, как обещание, что где-то в глубине сердца этот дом останется живым — навсегда.

Я открыла глаза — и на мгновение замерла, не понимая, где нахожусь.

Вокруг была моя квартира. Знакомая, до боли обычная. Серо-бежевые стены, которые я так и не собралась перекрасить. За окном — привычный гул города: гудки машин, отдалённый рёв мотора, голоса прохожих. Всё такое… реальное. Слишком реальное.

Солнечный луч пробивался сквозь щель в шторах, ложился на пол узкой золотистой полосой. Он казался насмешкой — такой яркий, но такой холодный. Я села на кровати, и простыня скользнула по коже, будто чужая.

Взгляд упал на стол у окна. Там лежала кулинарная книга — та самая, с рецептами итальянской кухни, которую я купила в приступе оптимизма полгода назад и ни разу не открыла. Рядом — фото в рамке. Мы с бывшим. Улыбаемся, позируем на фоне моря. Всё такое гладкое, постановочное. И такое далёкое.

«Это был сон…» — мысль ударила, как ледяной поток.

Я глубоко вдохнула, но воздуха не хватило. В груди образовалась пустота — огромная, гулкая, как пещера.

«Магии нет. Таверны нет. И ребёнка нет…»

Слезы хлынули внезапно, без предупреждения. Они катились по щекам, падая на ладони, — горячие, настоящие. Но всё остальное вдруг стало ненастоящим.

Воспоминания нахлынули волной, обжигая, как пламя того пожара. Я снова увидела таверну — её объятые огнём стены, услышала треск горящих балок, почувствовала удушающий дым, разъедающий глаза. Перед глазами встала картина: я, беспомощно стоящая перед пламенем, мои дрожащие руки, выплескивающие воду из ведра, тщетные попытки спасти то, что стало мне дороже всего на свете.

— Нет, нет, нет… — зашептала я, качая головой, будто могла отогнать эти видения.

Но тут же, будто сквозь пелену дыма, проступили другие образы: «Одинокое сердце» в мирные дни — его тёплые стены, запах свежеиспечённого хлеба по утрам, цветы у входа, взращённые моей магией. Я услышала смех Элиаса, увидела его добродушную улыбку. Рядом возник Томас — его ободряющие слова, которые всегда находили дорогу к сердцу. А потом всё затмило одно чувство — трепетное присутствие внутри, обещание жизни, мой малыш, который должен был родиться…

И снова — вспышка: жар, треск рухнувших балок, алые всполохи на чёрном небе. И эта невыносимая тяжесть вины: «Я не смогла их защитить…»А теперь — ничего. Только эта комната. Только этот город. Только эта жизнь, которая вдруг показалась плоской, выцветшей, лишённой всякого смысла.

Я встала и подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу. Машины мчались по улице, люди спешили по делам — все заняты, все куда-то идут. А я… Я будто осталась позади.

«Почему?» — беззвучно спросила я, глядя на серое небо. — «Почему я вернулась? Почему лишилась всего, что стало мне так дорого? Почему не сгорела там, вместе с таверной? Может, это было бы справедливее…»