Они обнялись, и я увидела, как смягчились черты лица Элиаса.

— Здравствуй, Олаф, — тепло ответил он. — Таверна живёт, просто… непросто сейчас.

— Знаю, знаю, — закивал рыбак. — Твоя Марта была удивительной женщиной. Я до сих пор помню, как мы с женой познакомились в твоей таверне — она тогда разливала эль, а я впервые попробовал её фирменный пирог с травами… — Олаф вздохнул. — Это место — не просто стены. Оно соединяет людей.

Я почувствовала, как к горлу подступает комок. Элиас опустил голову, но Олаф продолжил:

— Я переживал, что таверна опустела. Думал, ты не сможешь без Марты… Понимаю. Если бы моей жены не стало, я не знаю, что бы со мной было. Но ты держись, друг. Она бы не хотела, чтобы ты сдался.

Элиас сглотнул, кивнул:

— Спасибо, Олаф. Мы с Людмилой пытаемся вернуть ей жизнь. И для этого нам нужны поставки свежей рыбы. Сможем договориться?

Олаф внимательно посмотрел на меня, потом снова на Элиаса:

— Конечно, договоримся. Но сначала скажу кое-что: я знаю, почему вам отказал Глеб. Он ещё прошлой осенью приходил ко мне — предлагал долю, если я откажусь иметь дело с «Одиноким сердцем». Говорил, что ты вот-вот продашь таверну за бесценок, а он откроет здесь мясную лавку. Место-то какое выгодное — на перекрёстке торговых путей, рядом с рекой. Он мечтал прибрать его к рукам. Сначала надеялся, что ты продашь, а когда понял, что не согласишься, решил действовать иначе — перекрыть поставки, чтобы вы разорились.

У меня перехватило дыхание:

— Но это же подло! Мы столько сил вложили в «Одинокое сердце»… Столько надежд…

— Подло, — согласился Олаф. — Но мы, рыбаки, не такие. Мы ценим тех, кто работает от души. И знаешь что, Людмила? Я готов поставлять вам форель и окуня. Дважды в неделю — свежую, только из сети. И цена будет честной.

Я почувствовала, как на глаза навернулись слёзы радости, и быстро смахнула их, чтобы не показаться слабой. Но Олаф заметил и понимающе улыбнулся.

— Спасибо, мастер Олаф! Это… это значит для нас очень много!

— И я не один такой, — подмигнул рыбак. — Мои товарищи тоже не любят, когда кто-то пытается давить на честных людей. Если хотите, я поговорю с ними.

Элиас протянул руку:

— Будем благодарны. И обещаем: ваша рыба станет звездой нашего меню.

— Вот и славно, — улыбнулся Олаф. — Завтра утром пришлю первую партию. А пока — возьмите вот, — он протянул нам корзину с только что выловленной форелью. — В знак начала нашего сотрудничества. И в память о Марте. Пусть её дух помогает вам.

Мы с Элиасом переглянулись. В его глазах я увидела ту же благодарность и облегчение, что и в своей душе. Взяв корзину, я вдохнула свежий запах рыбы и моря — и вдруг почувствовала, что всё получится. Мы справимся. «Одинокое сердце» не просто выживет — оно станет ещё лучше, чем прежде.

— Спасибо вам, Олаф, — тихо сказала я. — Вы даже не представляете, как много это для нас значит.

— О, я прекрасно представляю, — подмигнул старик. — Идите с миром. А завтра я пришлю ещё — и не только форель, но и пару свежих окуней для вашего первого рыбного блюда.

Мы повернулись и пошли обратно к таверне. Солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Я шла и думала: пусть Глеб строит свои планы, пусть пытается нас сломить — у нас есть поддержка тех, кто ценит искренность и труд. И это даёт нам силы идти дальше.

День с поставками рыбы прошёл удачно — это грело душу. Олаф сдержал слово: первая корзина форели уже лежала в кухне, её серебристая чешуя поблёскивала в свете утреннего солнца, пробивающегося через окно, а рядом красовались окунь и щука от Ларса. Их тёмные плавники и выпуклые глаза казались почти живыми, будто рыба только что плескалась в реке. Гости уже спрашивали про новинки в меню, и Элиас воодушевлённо развешивал объявления.

Но сама я чувствовала себя… странно. С самого утра меня не покидало ощущение разбитости — будто я не спала всю ночь, хотя легла рано. В висках слегка стучало, а каждый резкий звук заставлял вздрагивать. Даже звон посуды, который обычно не замечал, теперь отзывался неприятной пульсацией в голове.

Когда Элиас предложил на завтрак овсянку с мёдом, я невольно поморщилась:

— Может, что-то другое? — голос прозвучал тише обычного. — Не хочется сладкого…

— Что тогда? — он с тревогой посмотрел на меня. — Яичницу? Тосты?

— Не знаю… — я задумалась, прислушиваясь к себе. — Хочется чего-то… солёного. И кислого.

В голове всплыло воспоминание — яркие, пряные овощи по-корейски: хрустящая морковь с перцем, нежные стручки фасоли, пикантные синенькие… В моём мире это было привычным блюдом, но здесь о таком никто не слышал. «А почему бы и нет? — вдруг подумала я. — Свежие овощи с огорода, специи… Гости оценят!»

— Знаешь, — я выпрямилась, чувствуя, как внутри просыпается интерес, — я хочу приготовить овощи по-корейски. Морковь, баклажаны, фасоль… У нас всё есть!

Элиас удивлённо поднял брови:

— Овощи по-корейски? Звучит… необычно. Но если ты хочешь — давай попробуем. Я помогу.

Мы отправились в огород. Утренняя роса ещё не высохла — она блестела на листьях, а трава мягко пружинила под ногами. Я срывала молодые стручки фасоли, нежно отделяя их от стебля, чтобы не повредить растение, выбирала самые ровные баклажаны, их гладкая тёмно-фиолетовая кожура приятно холодила пальцы, выкапывала сладкую оранжевую морковь. Её яркий цвет радовал глаз, а земля, осыпавшаяся с корнеплода, пахла свежестью и летом. Руки дрожали чуть сильнее обычного, но это не мешало — наоборот, занятие успокаивало.

На кухне я тщательно вымыла и нарезала овощи. Запах свежей моркови и зелени слегка прояснил голову. Я вдохнула глубже — и на мгновение словно перенеслась в детство: кухня, запах специй, руки мамы, ловко орудующие ножом… Я отмерила специи — кориандр, чёрный перец, немного острого перца, каплю кислой эссенции — прозрачной, как вода, но с резким, пронзительным запахом, почти неотличимым от уксуса, соль, сахар, чеснок… Всё это казалось таким знакомым, родным.

Пока я смешивала маринад, Элиас с любопытством наблюдал за мной. Он осторожно понюхал эссенцию и поморщился:

— Сильно бьёт в нос. Что это?

— Кислота, — улыбнулась я. — Помогает раскрыть вкус овощей. Но добавлять нужно совсем чуть-чуть.

Пока овощи мариновались, я наблюдала за процессом с каким-то особенным вниманием. Обычно я просто следовала рецепту, но сейчас каждый шаг был важен, каждый аромат — значим.

— Пахнет… интересно, — осторожно заметил Элиас, принюхиваясь. — Пряно. Но вкусно.

— Подождём пару часов, — улыбнулась я. — Пусть настоится. А потом подадим как закуску к рыбе. Представь: форель, запечённая с лимоном, и рядом — яркие, хрустящие овощи… Контраст вкусов, свежесть, острота…

Он кивнул, глядя на меня с теплотой:

— Ты поражаешь меня, Людмила.

К вечеру мы подали блюдо первым гостям.

— Никогда такого не пробовал! — восхитился купец Торн, накладывая себе вторую порцию. — И к рыбе идеально подходит!

— А баклажаны какие нежные! — подхватила его жена. — И острота в меру.

Я стояла у стойки, смотрела на довольные лица и чувствовала, как усталость отступает. Но странное ощущение в теле не проходило — лёгкая тошнота, внезапная сонливость, обострившееся восприятие запахов… Теперь даже аромат свежеиспечённого хлеба казался слишком резким, а запах жареного лука — почти невыносимым. Я отмахнулась от тревожных мыслей: «Просто переутомилась. Завтра будет лучше».

Вечером, когда последний гость ушёл, я вышла во двор. Луна освещала грядки, на которых ещё утром мы с Элиасом высаживали новые семена. Её мягкий свет превращал привычные растения в причудливые тени, а капли росы на листьях сверкали, как крошечные звёзды. В воздухе пахло землёй и травами. Я глубоко вдохнула, пытаясь уловить все оттенки ароматов, и вдруг осознала: что-то во мне меняется. Что-то важное, чего я пока не понимаю.