В этот момент из-за своей буйной фантазии я резко села в кровати, тяжело дыша. Ладони вспотели, сердце колотилось так, будто я только что пробежала марафон.

— Что со мной творится? — прошептала я в темноту, обхватив себя руками.

Запретные образы всё ещё стояли перед глазами, и от этого становилось стыдно. Ужасно стыдно. По моим щекам потекли слёзы. Он — отец моей лучшей подруги. Человек, который должен быть для меня неприкосновенным, почти как родственник. А я… я фантазирую о нём так, будто между нами нет ни разницы в возрасте, ни моральных границ, ни этой проклятой преграды в виде дружбы с Кристиной.

Я откинулась на подушку, пытаясь унять дрожь. Но даже закрыв глаза, я видела его взгляд — тёмный, проницательный, тот самый, что заставил меня замереть у бара. И понимала: чем сильнее я пытаюсь забыть, тем ярче он проявляется в моих мыслях.

Внутри всё противоречило друг другу: разум кричал, что это неправильно, а тело, наоборот, жаждало повторения того что я нафантазировала — и даже большего. Я закусила губу, чувствуя, как снова накатывает волна жара.

«Это просто реакция из-за того, что у меня никогда не было секса, — убеждала я себя. — Реакция на его уверенность, на то, как он умеет заставить женщину почувствовать себя особенной».

Но в глубине души я знала: это не просто восхищение. Это влечение. Сильное, пугающее, запретное. И самое страшное — я не хотела, чтобы оно пропадало.

Утром я проснулась разбитой. Еще и сообщения от подруги тоже выводили из состояния равновесия. Всю оставшуюся ночь мне снились обрывочные сны: то мы с ним танцевали под медленную музыку, то он что-то шептал мне на ухо, а я не могла разобрать слов, то его пальцы едва касались моей руки…

На паре я то и дело отвлекалась. Подруга сразу не хотела рассказывать что за срочный разговор у нас будет. И она, сидевшая рядом со мной на парах, заметила мою нервозность:

— Алинка, ты какая-то странная сегодня. Плохо спала?

Я заставила себя улыбнуться:

— Немного. Наверное, переволновалась из-за вчерашнего.

Она махнула рукой:

— Да ладно тебе! Всё же было круто. Папа, кстати, подарил мне квартиру. Представляешь? Вот это я понимаю — подарок!

Внутри что-то болезненно сжалось. Нет, я не завидовала благосостоянию своей подруги. Но этот жест — ещё одно проявление его заботы, его щедрости, его любви к дочери — почему-то отозвался в душе острой, почти физической болью.

— Это здорово, Крис, — я коснулась её руки. — Он у тебя действительно лучший.

Она просияла:

— Ну конечно! Я же говорила.

А я отвернулась к окну, чтобы она не увидела, как дрожат мои губы.

После занятий я шла по коридору, когда услышала за спиной чей-то голос:

— Алина, задержитесь на минутку.

Я обернулась и замерла. Передо мной стоял декан.

— Вас включили в список участников университетской конференции, спонсируемой компанией Виктора Сергеевича. Завтра вам нужно будет подъехать в офис для обсуждения деталей стажировки.

Мир на мгновение потерял чёткость.

— Я… хорошо, — мой голос прозвучал хрипло. — Конечно, я подъеду.

Декан кивнул и ушёл, а я осталась стоять, чувствуя, как по спине пробежала знакомая дрожь.

«Случайная встреча, — подумала я, сжимая кулаки. — Просто деловая встреча. Ничего больше».

Но сердце уже билось чаще, а в голове крутилась одна и та же мысль: я снова его увижу.

Напрочь забыв о том, что собиралась встретиться с подругой в кафетерии, умчалась в общагу, собираться на встречу с её отцом.

В своей комнате я долго стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение.

— Что со мной происходит? — прошептала я, проводя пальцами по щеке. — Почему я так реагирую? Почему не могу выбросить его из головы?

Ответа не было. Только ощущение, что всё только начинается — и что пути назад уже нет.

ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ

Я стоял у панорамного окна и смотрел, как Алина садится в такси, сбегая раньше всех с вечеринки моей дочери. Дверь машины захлопнулась, автомобиль тронулся с места — а я всё не мог оторвать взгляд от удаляющихся красных огней.

В груди разрасталось странное, почти болезненное чувство — острое желание броситься следом, остановить эту машину, открыть дверь и оказаться рядом с ней. Представить, как она удивлённо поднимает глаза, а я просто скажу: «Давайте я довезу вас». И мы поедем — не в душное общежитие, а куда-то туда, где время остановится, где не будет ни Кристины, ни границ, ни правил.

Я сжал кулаки, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. В голове крутились обрывки нашего короткого разговора: её дрожащий голос, покрасневшие щёки, взгляд, который то поднимался на меня, то тут же опускался, будто она боялась выдать что-то сокровенное.

«Она же подруга Кристины», — напомнил я себе в который раз. Но это «должна» и «нельзя» уже не работали. Они рассыпались в прах перед лицом того, что я чувствовал.

Перед глазами вставали картины — одна запретнее другой. Я видел, как протягиваю руку и осторожно убираю прядь волос с её лица. Как мои пальцы скользят вдоль линии шеи, чуть касаясь кожи — настолько легко, что она, возможно, даже не поймёт, было ли это прикосновение на самом деле. Я представлял, как она поднимает на меня глаза — широко раскрытые, доверчивые, и в них нет страха, только ожидание.

А потом воображение шло дальше.

Я видел, как наклоняюсь ближе. Как её дыхание смешивается с моим. Как она не отстраняется — наоборот, чуть подаётся вперёд, будто сама ищет этого прикосновения. Я чувствовал, как её рука дрожит, когда я провожу ладонью вдоль её спины, как она вздыхает, когда мои губы наконец касаются её губ — сначала едва ощутимо, а потом увереннее, настойчивее. Мои руки в это время забираются под подол её платья и прикасаются к трусикам между ног и они уже мокры от ответного желания.

— Чёрт, — я выдохнул, отворачиваясь от окна и проводя рукой по лицу.

В зале всё ещё гремела музыка, гости смеялись, Кристина танцевала с каким-то парнем, беззаботно смеясь. Но для меня весь мир сузился до силуэта девушки, которая только что уехала, оставив после себя лишь призрачный аромат духов и вихрь мыслей, от которых не было спасения.

Я подошёл к бару, налил себе виски, но даже не почувствовал вкуса. Алкоголь не мог заглушить то, что бушевало внутри.

«Это неправильно, — твердил разум. — Но так сильно хочется. Не зря же говорят, что запретный плод сладок. И я это понимал сейчас как никто другой», — шептало сердце.

Я поставил стакан на стол, не допив. В висках стучала одна мысль: я хочу её видеть. Сейчас. Немедленно. Хочу снова услышать её голос, поймать этот взгляд, ощутить ту тонкую, почти невидимую связь, что возникла между нами.

Телефон лежал в кармане. Всего пара нажатий — и я могу написать ей. Просто спросить, добралась ли она. Или придумать какой-нибудь предлог. Но я знал: если сделаю это сегодня, завтра будет уже сложнее остановиться.

Глубоко вздохнув, я заставил себя вернуться в зал. Улыбнулся Кристине, кивнул кому-то из гостей, сделал вид, что всё в порядке. Но где-то глубоко внутри понимал: ничего уже не будет «в порядке».

Всё только начинается.

И я больше не уверен, что смогу это остановить. И от этого лавина волнения и предвкушения накрыли меня с головой.

КРИСТИНА

Я стояла у колонны, делая вид, что увлечённо болтаю с однокурсником, а сама краем глаза следила за отцом. Он снова смотрел туда, куда совсем недавно ушла Алина, попрощавшись со мной. Потом подошёл к окну и стал, видимо, наблюдать за ней, как она усаживается в такси. Его взгляд был таким… другим. Не отцовским, не гостеприимным — жадным. В нём читалось то, что я уже видела однажды. И от этого внутри всё похолодело.

Воспоминание нахлынуло внезапно, будто кто-то нажал на кнопку воспроизведения в моей памяти. Мне было восемнадцать. Я прибежала к отцу в офис — хотела сделать сюрприз, похвастаться зачётом по экономике. Без стука, но при том бесшумно, распахнула дверь его кабинета…